Джордж Оруэлл – Хорошие плохие книги (страница 18)

Это многое объясняет. Например, разложение деревенского уклада вследствие поддержания ложного феодализма, что вынуждает наиболее предприимчивых покидать землю. И закостенелость публичных школ, почти не изменившихся с восьмидесятых годов прошлого века. И военную некомпетентность, продолжающую удивлять мир. Начиная с пятидесятых все войны, в которых Англия участвовала, начинались для нее с серии катастроф, после чего ситуацию спасали люди сравнительно низкого социального статуса. Высшее армейское руководство из аристократов не могло толком подготовиться к современной войне, ибо для начала им надо было бы признаться самим себе, что мир изменился. Они всегда хватались за старые методы и оружие, воспринимая очередную войну как повторение предыдущей. Перед бурской войной они готовились к зулусской, перед войной 1914 года – к бурской, а перед нынешней – к войне 1914 года. Вот и сейчас сотни тысяч английских солдат учат, как обращаться со штыком, совершенно бесполезным оружием, пригодным разве что открывать жестяные банки. Стоит отметить, что морской флот и в последнее время военно-воздушные силы оказывались более эффективными, чем регулярная армия. Однако флот лишь отчасти находится в орбите правящей верхушки, а ВВС и вовсе от нее не зависят.

Следует признать, что пока был мир, методы британского правящего класса служили ему добрую службу. Народ демонстративно терпел власть. Как бы несправедливо ни была устроена Англия, ее по крайней мере не разрывали классовые войны и над ней не витал призрак тайной полиции. В империи царил мир, какого не знала никакая другая страна подобных размеров. На необъятном пространстве почти в одну четвертую земного шара было меньше солдат под ружьем, чем в каком-нибудь малозаметном балканском государстве. У британских правителей как у людей, требовавших подчинения, с либеральной, то есть негативной точки зрения, даже были свои плюсы. Они выигрывали на фоне новой генерации – нацистов и фашистов. Но уже давно было понятно, что перед серьезной атакой извне они окажутся беспомощны.

Они не способны противостоять нацизму или фашизму, поскольку не понимают их природу. Точно так же они бы не смогли противостоять коммунизму, если бы он стал серьезной силой в Западной Европе. Чтобы понять фашизм, им пришлось бы изучить теорию социализма, а это привело бы к осознанию, что их экономическая система несправедлива, неэффективна и несовременна. Но именно на это они себя приучили закрывать глаза. Они относились к фашизму, как в 1914 году генералы кавалерии относились к пулемету, – игнорировали. После нескольких лет агрессии и резни до них дошло лишь одно: Гитлер и Муссолини враждебно относятся к коммунизму. Из чего следовало, они должны быть настроены дружественно к британскому ящику с дивидендами. Отсюда чудовищный спектакль, устроенный в парламенте консерваторами; они радостно приветствовали новость о том, что британские корабли, доставлявшие продовольствие республиканскому правительству Испании, подверглись бомбардировке итальянских самолетов. Даже когда до них стало доходить, что фашизм опасен, его, в сущности, революционная природа, его гигантская милитаристская машина и выбранная им тактика – все это не укладывалось у них в головах. Уже в разгар Гражданской войны в Испании всякий, кто обладал хотя бы политическими познаниями, почерпнутыми из шестипенсовой брошюрки о социализме, понимал, что победа Франко приведет в стратегическом отношении к катастрофическим последствиям для Англии; но до генералов и адмиралов, посвятивших свою жизнь изучению войн, это так и не дошло. Вена политического невежества проходит через все тело нашей официальной власти: кабинет министров, посольства, консульства, суды, городские управы, полиция. Полицейский, арестовывающий «красного», ничего не смыслит в теориях, которые тот проповедует; в противном случае роль телохранителя при денежных тузах не казалась бы ему столь привлекательной. Есть основания полагать, что даже военная разведка безнадежно отстала от новых экономических доктрин и разветвлений подпольных партий.

Полагая, что фашисты на ее стороне, британская правящая верхушка не так уж ошибалась. Это же факт, что богатый человек, если он не еврей, должен опасаться не столько фашизма, сколько коммунизма или демократического социализма. Вот чего не следует забывать, так как германская и итальянская пропаганда всячески старается это заретушировать. Таких людей, как Саймон, Хор[52], Чемберлен и другие, природный инстинкт подталкивал заключить соглашение с Гитлером. Но – и тут срабатывает особый фактор английской жизни, о котором говорилось выше, глубокое чувство национальной солидарности – они могли это сделать лишь ценой развала империи и продажи в рабство собственного народа. Законченно продажный правящий класс, как во Франции, сделал это не задумываясь. Однако в Англии так далеко еще не зашло. Политиков, произносящих раболепствующие речи о «долге лояльности перед завоевателями», в нашей публичной жизни пока не найти. Какие бы ни шли метания между доходами и принципами, невозможно себе представить, чтобы люди вроде Чемберлена предприняли шаги во вред тому и другому одновременно.

Показателем, что английский правящий класс морально не ущербен, может служить то, что в военное время он готов на смерть. Несколько герцогов, графов и иже с ними сложили головы во время недавней кампании во Фландрии. Это было бы невозможно, будь эти люди циничными негодяями, какими их порой представляют. Важно правильно понимать их мотивы, иначе невозможно предсказать их действия. От них следует ожидать не предательства или проявлений трусости, а глупых поступков и бессознательного саботажа – какое-то безошибочное чутье заставляет их принимать неверные решения. Они не злокозненны или не совсем злокозненны, просто необучаемы. Только когда они лишатся своих денег и власти, более молодые начнут понимать, в каком столетии они живут.

5

В Англии упадок империи в период между мировыми войнами оказал влияние на каждого, но в первую очередь на два важных сегмента среднего класса: милитаристов-имперцев, обычно именуемых «твердолобыми», и интеллектуалов левого толка. Эти два на первый взгляд враждебных типа, символические противоположности – полковник на половинном окладе, с бычьей шеей и крошечным умишком, такой динозавр, и интеллектуал с покатым лбом и тонкой шеей – ментально связаны и постоянно взаимодействуют; в любом случае они, так сказать, из одной семьи.

Тридцать лет назад «твердолобые» уже начали сходить на нет. Воспетый Киплингом средний класс, многодетные не шибко мыслящие семьи, чьи сыновья служили офицерами в армии и на флоте, раскиданные по всему земному шару, от Юкона до Иравади, к 1914 году утратили свое былое значение. Их добил телеграф. В сужающемся мире, все чаще управляемом из Уайтхолла, с каждым годом для личности оставалось все меньше инициативы. Такие люди, как Клайв, Нелсон, Николсон[53], Гордон, не могли бы найти себе место в современной Британской империи. К двадцатому году почти каждый квадратный дюйм британских колоний оказался под контролем Уайтхолла. Исполненные благих побуждений, рафинированные мужчины в темных костюмах и черных фетровых шляпах, с аккуратно сложенным зонтом, висящим на левой руке, навязывали свой дремучий взгляд на жизнь Малайе и Нигерии, Момбасе и Мандалаю. Бывшие строители империи превратились в клерков, похоронивших себя под грудами деловых бумаг и бюрократических отписок. В начале двадцатых годов во всех уголках империи еще можно было видеть пожилых, знававших лучшие времена официальных лиц, беспомощно дергавшихся от происходящих перемен. Отныне стало почти невозможно заманить молодого энергичного человека на какую угодно должность в имперской администрации. То же самое происходило в мире бизнеса. Крупные монополисты поглощали массу мелких трейдеров. Вместо того чтобы рискованно торговать по всей Вест-Индии, человек занимал офисный стул в Бомбее или Сингапуре. А жизнь в Бомбее или Сингапуре была рутиннее и безопаснее, чем в Лондоне. Хотя имперские чувства в среднем классе оставались по-прежнему сильны, во многом благодаря семейным традициям, работа управленца в империи потеряла свою привлекательность. Мало кто отправился на заработки восточнее Суэца, если была возможность этого не делать.

Общее ослабление империализма и до какой-то степени британского духа в тридцатые годы были отчасти делом рук левых интеллектуалов, которые сами продукт стагнации империи.

Тут надо заметить, что сегодня все интеллектуалы в каком-то смысле «левые». Возможно, последним интеллектуалом правого толка был Т. Е. Лоуренс[54]. Года с тридцатого все, кого мы называем «интеллектуалами», жили в состоянии хронического недовольства существующим положением дел. В первую очередь потому, что в обществе, каким оно было устроено, им не находилось места. В стагнирующей Империи, которая и не развивается, и не распадается на части, как и в самой Англии, где у власти стоят люди, отличающиеся прежде всего глупостью, быть «умным», значит, вызывать подозрения. Если вы способны понять стихи Т. С. Элиота или теории Карла Маркса, начальники проследят за тем, чтобы вы не заняли важную должность. Все, что оставалось интеллектуалам, – это писать литературные обзоры или подаваться в левые партии.