Джордж Мартин – Сказки о воображаемых чудесах (страница 49)

Он повернулся, не желая, чтобы она видела его лицо.

— Я не люблю тебя.

— Любовь ожидает нас. И однажды ты присоединишься ко мне — в моем мире.

Он снова посмотрел на нее, и слова возражения застыли у него на губах. Платье женщины упало в песок, и она стояла, улыбаясь. Грация и чистота ягуара отражались в каждой линии ее тела; волосы в потаенном месте были так черны, что казались островком пустоты на ее плоти. Она подошла совсем близко и опустила его руку, в которой он держал мачете. Ее теплые соски прикасались к грубой ткани, из которой была сшита его рубаха; она взяла его лицо в ладони, и он утонул в ее горячем аромате, ослабев от страха и желания.

— У нас с тобой одна душа, — сказала она, — одна кровь, одна истина. Ты не можешь отвергнуть меня.

Шли дни, но Эстебан не был уверен, сколько их миновало. Смена ночи и дня стала маловажным обстоятельством в его отношениях с Мирандой, лишь расцвечивая их страсть призрачными или яркими оттенками, и всякий раз, как они предавались любви, словно тысячи новых красок раскрывались его восприятию. Никогда он не чувствовал такой гармонии. Порой, глядя на зловещие фасады баррио, он верил, что за ними могут скрываться тенистые переходы в другой мир; однако всякий раз, когда Миранда уговаривала его уйти с ней вместе, он отказывался. Он не мог преодолеть страха и не признавался — даже себе, — что любит ее. Он стремился обратиться мыслями к Инкарнасьон, надеясь, что так сможет преодолеть тягу к Миранде и освободиться, вернуться в Пуэрто-Мораду. Но оказалось, что он не в силах представить себе жену иначе, нежели в образе черной птицы, сидящей на корточках перед мерцающим серым камнем. Однако и Миранда временами казалась ему лишь видением. Однажды они сидели на берегу Рио-Дульче, наблюдая, как отражение луны — было почти полнолуние — плывет по водам. Миранда показала на это сияние и сказала:

— Мой мир так же близок к тебе, Эстебан. Его тоже можно коснуться. Ты, верно, думаешь, что луна в небе настоящая, а это лишь отражение. Но самое реальное здесь — то, что наиболее точно отображает реальность, — это поверхность воды, позволяющая появиться этой иллюзии отражения. Ты боишься пройти сквозь поверхность, но она настолько непрочна, что ты едва почувствуешь переход.

— Ты говоришь точь-в-точь как старый священник, который учил меня философии. Его мир — мир Небес — также был философией. Твой мир тоже таков? Лишь представление о некоем месте? Или там есть птицы, джунгли и река?

Ее лицо скрылось в частичном затмении: наполовину его освещала луна, но другая половина была скрыта тенями. Голос не выдавал настроения:

— Не больше, чем здесь.

— И что это значит? — в гневе спросил он. — Почему ты не ответишь прямо?

— Если бы я стала описывать мой мир, ты подумал бы, что я искусная лгунья. — Она склонила голову к нему на плечо. — Рано или поздно ты поймешь. Мы нашли друг друга не затем, чтобы лишь испытать боль расставания.

В ту секунду ее очарование — как и ее слова — казалось уловкой, скрывающей в глубине какую-то темную и пугающую красоту; и все же он знал, что она права, что никакое из приведенных ею доказательств не убедит его лучше, чем его страх.

Однажды днем — днем настолько ярким, что на море нельзя было смотреть, не зажмурившись, — они поплыли к отмели, которая тонким изогнутым островком белела среди зеленой воды. Эстебан барахтался и поднимал брызги, а Миранда, казалось, была рождена в море: она стремительно проплывала под Эстебаном, щекотала его, тянула за ноги, и угрем ускользала прежде, чем он успевал ее схватить. Они гуляли вдоль песчаной полосы, переворачивая пальцами ног морские звезды, собирая на ужин моллюсков. Эстебан приметил темное пятно в сотню ярдов шириной, что двигалось под толщей воды, там, дальше отмели: то был огромный косяк королевской макрели.

— Жаль, что у нас нет лодки, — сказал он. — Макрель на вкус куда лучше моллюсков.

— Лодка нам не нужна, — ответила она. — Я покажу тебе, как ловили рыбу в старину.

Она походила по песку, оставляя за собой причудливые узоры следов, а затем повела его на мелководье, повернула лицом к себе и отошла на несколько футов.

— Смотри в воду между нами. Не поднимай глаз и не шевелись, пока я не скажу.

Она запела что-то; ритм то и дело прерывался и спотыкался, словно дули резкие ветра, предвещающие смену времен года. Он почти не разбирал слов, но кое-что было явно на языке патука. Через минуту его окатила волна головокружения. Казалось, ноги его вытянулись и стали тоньше, и теперь он смотрел вниз с огромной высоты и дышал разреженным воздухом. Затем между ним и Мирандой появилось крошечное темное пятнышко. Он вспомнил рассказы деда о старых патука, которые умели при помощи богов сжимать мир, приближая к себе врагов и в мгновение ока преодолевая огромные расстояния. Но боги были мертвы, их сила покинула этот мир. Он хотел оглянуться на берег и понять, правда ли они с Мирандой превратились в медных великанов, что вздымаются выше пальм.

— Теперь, — сказала она, прервав песню, — окуни руку в воду с той стороны косяка, что ближе к морю, и аккуратно пошевели пальцами. Очень аккуратно! Не потревожь поверхности.

Но, выполняя поручение, Эстебан поскользнулся. Раздался всплеск. Миранда вскрикнула. Он поднял взгляд и увидел, как на них давит стена нефритово-зеленой воды, и ее поверхность была густо усеяна летучими темными тенями макрели. Он еще не в силах был пошевелиться, как волна хлынула через отмель, подхватила его, протащила по дну и наконец швырнула на берег. Пляж был весь усыпан бьющейся на суше макрелью; Миранда лежала на мелководье и хохотала над ним. Эстебан рассмеялся в ответ, но смехом он надеялся скрыть вновь разгоревшийся страх перед этой женщиной, которая черпала силы у мертвых богов. Он не желал слушать объяснений от нее; он знал, что она начнет уверять, будто боги в ее мире до сих пор живы, и это лишь сильнее собьет его с толку.

Позже тем же днем Эстебан чистил рыбу, а Миранда ушла собрать бананов, чтобы приготовить их с макрелью — такие маленькие сладкие бананы, что растут вдоль реки, — и он увидел, как по ухабам пляжа катит «лендровер», и оранжевое пламя заката плясало на его лобовом стекле. Машина остановилась рядом с ним, и с пассажирского сиденья выбрался Онофрио. Его щеки были в красных лихорадочных пятнах, и он прикладывал носовой платок к потному лбу. Раймундо вылез с водительского места. Он стоял, опершись на дверь, и с ненавистью таращился на Эстебана.

— Девять дней, а от тебя ни слова, — угрюмо проворчал Онофрио. — Мы уж думали, ты помер. Как идет охота?

Эстебан положил на землю рыбу, с которой счищал чешую, и поднялся на ноги.

— У меня ничего не получилось. Я верну вам деньги.

Раймундо глухо и противно хохотнул, а Онофрио что-то проворчал в изумлении.

— Это невозможно, — сказал он. — Инкарнасьон уже потратила деньги на домик в Баррио Кларин. Ты должен убить ягуара.

— Я не могу. Я как-нибудь расплачусь с вами.

— Отец, индеец испугался. — Раймундо сплюнул в песок. — Давай мы с друзьями займемся этим ягуаром.

Мысль о том, как Раймундо и его дружки-простофили мечутся по джунглям, так развеселила Эстебана, что он не смог удержаться от смеха.

— Осторожней, индеец! — Раймундо ударил ладонью по крыше машины.

— Это тебе следует быть осторожней. Скорее ягуар будет охотиться на тебя, чем наоборот. — Эстебан взял с земли мачете. — И тот, кто захочет убить его, будет иметь дело со мной.

Раймундо потянулся к какому-то предмету, что лежал на переднем сиденье, и обошел машину со стороны капота. В его руке серебрился пистолет.

— Я жду ответа.

— Убери эту штуку. — Онофрио обратился к нему, словно к ребенку, который досаждает бессмысленными угрозами, но лицо Раймундо говорило о намерениях отнюдь не детских. Пухлая его щека дергалась в уродливом тике, жила на шее вздулась, а зубы обнажились в мрачном оскале. Эстебан, завороженный этим превращением, подумал: это словно демон сбрасывает личину и предстает в своем истинном виде — иллюзорная мягкость словно растаяла, а за ней проступили настоящая сухость и резкость черт.

— Этот сучий выродок оскорбил меня в присутствии Джулии! — Рука, в которой он держал пистолет, затряслась.

— Ваши личные распри подождут, — сказал Онофрио. — Сейчас речь идет о деле. — Он протянул руку. — Дай сюда ствол.

— Если он не собирается убивать ягуара, какой от него прок?

— Возможно, мы сумеем его переубедить. — Онофрио лучезарно улыбнулся Эстебану. — Что скажете? Позволим сыну вернуть свой долг чести, или выполните условия договора?

— Отец! — жалобно проговорил Раймундо: его взгляд стрельнул в сторону. — Он…

Эстебан рванул в джунгли. Прогремел выстрел, раскаленный коготь пропахал ему бок; он полетел кубарем. На мгновение он перестал понимать, где находится, но затем, одно за другим, в его голове начали выстраиваться воспоминания. Он лежал на раненом боку, терзаемый пульсирующей болью, на губах и веках запекся коркой песок. Эстебан свернулся клубочком вокруг своего мачете, который все еще сжимал в руке. Над ним звучали какие-то голоса, на лицо прыгали песчаные блохи. Он подавил в себе страстное желание смахнуть блох и лежал, не шевелясь. Боль и ненависть кипели в нем с одинаковой силой.