Джордж Мартин – Фантастический Нью-Йорк: Истории из города, который никогда не спит (страница 65)
Все это уже история. Возможности были упущены, все, что могло случиться, случилось. Теперь любой, кто захочет снять фильм о Нью-Йорке восьмидесятых, обязательно сделает визуальный ряд похожим на картины Луи Рафаэля. Знаете, как музыку Гершвина пихают в каждый фильм о тридцатых.
Закон Даунтауна таков: если ты не шевелишься, то ты сдох. Вот, к примеру, Виктор Спарджер. Он всегда делал правильный выбор, оказывался в нужное время в нужном месте, говорил то, что люди желали слышать, жертвовал деньги правильным фондам, покупал недвижимость в самый подходящий для этого момент. При жизни Рафаэля Виктор не был ему другом, а как соперник он и рядом с ним не стоял.
Но стоило Луи умереть, как Виктор воспользовался моментом, чтобы сожрать его с потрохами. Он сделал так, что любой, кому был интересен Луи Рафаэль, должен был обратиться к Виктору Спарджеру.
Тут-то и пригодились его истинные таланты. Он заполучил все права на жизнь Луи. Заручился помощью Ринальдо Бопре и Эдит Кранн. Курировал сценарий к фильму, превратившись в лучшего друга, старшего брата и наставника Луи. А о том, что Виктор наступал на пальцы всем, кто пытался выбраться из пропасти, написанная им история умалчивает.
Когда королева угадывает его имя, Румпельштильцхен со злости топает ногой так, что застревает в полу и разрывается пополам, пытаясь выбраться. Когда я вижу Ринальдо Бопре, то вспоминаю рассказ его матери о том, как Марвин Сплевецки отправился в Нью-Йорк, желая стать знаменитым поэтом и писателем. Вместо этого он стал персонажем второго плана в жизни других людей. И это разрывает его на части.
Обладание работами Луи Рафаэля придало Эдит Кранн значимости. Эдит – воплощение своего имущества. Она занимается стяжательством, потому что не может иначе. Даже душа собственной дочери была для нее лишь ценным объектом.
Вскоре после исчезновения Алисии на лице миссис Кранн появилась гнусная улыбочка, напоминавшая мне об отравленных яблоках и долгом, похожем на кому, сне. Я сильно беспокоился за малышку Алисию. Но сегодня Эдит нервничает. По сюжету наложенные королевой чары разбиваются, Белоснежка просыпается и влюбляется. Злая королева получает приглашение на свадьбу и не может от него отказаться. Там она пляшет в раскаленных железных башмаках, будучи не в силах остановиться, пока у нее не разрывается сердце. Неужели Эдит получила сегодня приглашение на свадьбу Алисии? Мы с Норой свое получили.
Как я говорил, у моей жены в детстве была другая книга сказок. Некоторые истории в ней представляли собой другие версии известных мне сюжетов. Я читал их детям, и для меня они были не менее познавательны, чем для них. Пару дней назад я читал моему четырехлетнему сыну сказку, которую ранее пропустил – «Красную Шапочку».
Тогда меня уже пригласили поработать на премьере, и кое-что всерьез меня обеспокоило. Я и сам толком не понимал, что именно, но когда прочитал сказку, то понял, что не так: во французской версии не было проходившего мимо охотника. Ну, знаете, того, который врывается в избушку, вспарывает волку брюхо и спасает девочку с бабушкой. В книжке моей жены Шапочку и бабушку съедают, и на этом все. Это одна из самых знаменитых ролей охотника в сказках, но во французской книге ее нет! Только какие-то заумные стишки с сомнительной моралью, предупреждающие о том, что нельзя разговаривать с незнакомцами.
Это беспокоило меня, пока я не вспомнил, что в «Румпельштильцхене» тоже не было никакой феи-крестной, подбрасывающей охотнику подсказки. Но вы же передо мной появились! В «Красной Шапочке» вас тоже нет, но раз сегодня вы здесь, то и для меня в этой версии сказки место найдется.
Поднимается ажиотаж. Виктор Спарджер, небритый по современной моде, проходит мимо в рабочем комбинезоне за две тысячи долларов. Его холеное лицо расплывается в улыбке. Должно быть, такой вид у всех, кто сжирает других целиком. Ума не приложу, как мне вспороть брюхо этому зверю.
С одной стороны, Луи Рафаэль и сам не был ангелом – его воспитала улица, и это читалось в его поведении. С другой стороны, сложно представить человека более доверчивого, чем уличный ребенок, вновь и вновь вручающий свою жизнь в руки чужаков, или художник, выставляющий все свое богатство напоказ. Не стоит удивляться, что рано или поздно такого человека съедят.
Пока я размышляю, в вашей руке возникает волшебная палочка. Из нее вырывается луч, подобный лазерному. Я замечаю движение за спиной Виктора, и понимаю, что глаза на портрете Рафаэля изменили ракурс. Испуганные, обманутые, они пристально глядят на Виктора Спарджера. Надпись теперь гласит: «В темнице нечем дышать». А лицо на портрете принадлежит теперь самому Луи Рафаэлю.
Ринальдо, Эдит, убийцы, китайцы-официанты в женских платьях, ветераны богемного общества Даунтауна, которых вы, уверен, часто встречали, как один поворачиваются к Спарджеру и произносят фразы вроде «Виктор, какой у тебя большой фильм!».
Спарджер с притворной скромностью улыбается, но на его лице читается триумф.
Он отвечает: «Это чтобы съесть вас!» – или что-то подобное.
Тут люди замечают глядящий на них портрет и читают надпись над головой Виктора. Вы кивком подаете мне сигнал, и я сую руку в карман. Говорят, что есть дюжина способов убить швейцарским ножом. Я дал слово не пробовать ни один из них, но для того, что я собираюсь сделать, нож подходит идеально. Я шагаю вперед и одним взмахом взрезаю портрет. И, как по волшебству, оттуда выпрыгивает тот, кто был в нем заточен.
Кэт Ховард
Нарисованные птицы и хрупкие кости[58]
Под громкий, певучий перезвон соборных колоколов белая птица уселась в нише церковной стены. Звон продолжался, возвещая о начале службы.
Мэйв решила прогуляться, чтобы проветрить голову и взглянуть, что творится за окнами и стенами ее квартиры. В ее голове зарождалась идея новой картины – даже затылок чесался. Бродя по городу, погружаясь в его суматоху и красоту, она рассчитывала превратить идею в полноценный образ.
Этим утром суматохи в Нью-Йорке было куда больше, чем красоты. Чересчур шумно, чересчур людно – все чересчур. Мэйв казалось, что она вот-вот разойдется по швам.
Чтобы собраться с силами и духом, Мэйв отправилась в собор Иоанна Богослова. Она решила, что сможет побыть там в тишине и спокойно подумать, не будучи при этом вынужденной отвечать незнакомым людям, все ли с ней в порядке.
Середина зимы выдалась холодной, и за время прогулки к собору щеки Мэйв покрылись румянцем. Находиться внутри собора было невыносимо – он был просторным, но Мэйв все равно чувствовала, будто стены давят на нее со всех сторон. Она уселась на скамью напротив упавшей башни и укуталась в шарф.
Попивая латте, Мэйв то откидывалась на скамью, то выпрямлялась. Она закрыла глаза, а когда открыла их, то увидела у соборной стены голого мужчину.
Мэйв пошарила в сумочке в поисках телефона, вновь удивившись, как столь невместительное пространство в случае необходимости превращалось в настоящую черную дыру. Нащупав наконец телефон, она собралась снимать, но голого мужчины и след простыл.
На его месте была птица. Роскошные белые перья обрамляли ее, словно ореол полузабытых мыслей. Птица была великолепна, особенно в сравнении с привычными городскими голубями, но ничем не напоминала человека – голого или одетого.
Мэйв уронила телефон обратно в сумку и в недоумении помотала головой.
– Пора завязывать с кофеином.
– Что-что тебе показалось? – рассмеялась Эмилия. – Дорогая, если тебе мерещатся голые мужчины, тебе не от кофе нужно отказаться, а хорошенько потрахаться.
– Встречаться с мужчинами не входит в мои ближайшие планы, – Мэйв считала свидания еще одним кругом ада, о котором Данте забыл упомянуть.
– Мэйв, тебе не нужно с ними встречаться. Выбирай любого, – Эмилия обвела бар рукой.
Мэйв оглянулась по сторонам.
– Я же никого из них не знаю.
– В этом и суть, – вновь рассмеялась Эмилия. – Пригласи кого-нибудь из них домой, а утром отправь восвояси – и больше не увидишь галлюцинаций с голыми мужиками.
– Ладно, – Мэйв отпила бурбона. – Я обдумаю твое предложение.
Никого не удивив – и в первую очередь женщину, что последние десять лет была ее лучшей подругой, – Мэйв отправилась домой одна, даже не подойдя ни к кому из мужчин в баре. Повесив пальто на вешалку, она взялась за краски.
Когда она отложила кисть и размяла затекшие плечи и шею, за окном уже забрезжил розоватый рассвет.
Холст был покрыт птицами.
С безумием легче справляться, когда в твоих перьях бушует ветер. Суини нырял в воздушные потоки, проносился сквозь расчертившие небо полосы звездного света, взмывал к скрытой облаками луне. На сумасшедший город внизу опускалась ночь. Люди общались – приветствовали друг друга или оскорбляли. Скрипели шины, ревели автомобильные гудки. В сумерках выли собаки, им подвывали кошки, а шорох мелких животных и привычное пение птиц дополняли эту городскую симфонию.
Суини им не подпевал.
Он молча боролся с ветром, летя над слепящими огнями города. Над ароматами цемента и гнили, над запахом жареного мяса и плесени, крови и любви, над страхами и надеждами миллионов городских жителей.