Джордж Лейн – Краткая история. Монголы (страница 40)
В то время когда Хубилай лежал на смертном одре, на иранский трон восходил молодой государь Газан-хан – первый признанный мусульманский правитель государства Хулагуидов. Послание Газан-хана всем его подданным – от тюрко-монгольских властелинов степи до бродячих
История Великого Китая после Хубилая была борьбой за душу империи, и эта борьба велась с того самого времени, когда Чингисхан впервые вырвался из степи, согласился на союз с соседними киданями и принял техников и инженеров, предложивших помощь в борьбе против общего врага – чжурчжэней, оккупировавших Северный Китай. Чингисхан начал превращаться из императора степи в императора Поднебесной. Многие в его армии желали добиться господства степи над оседлыми народами и продолжать извечную борьбу за выживание. Чингисхан ясно дал понять, чего он хотел, однако степень его преображения была предметом ожесточенного спора, который так и не был полностью разрешен.
В Иране эмир Чопан столкнулся с недовольством аристократов, завидовавших растущему могуществу и авторитету их соотечественников-иранцев, персидских придворных, и эта проблема так и осталась неурегулированной вплоть до того момента, когда страна окончательно растворилась в анархии, последовавшей за смертью молодого ильхана Абу Саида.
В юаньском Китае верх в споре брала то одна, то другая партия в зависимости от того, какие государи приходили к власти и теряли ее, а в правительстве чередовались сторонники китайских традиций и те, кто все еще тосковал по чистому воздуху степей. В вопросе престолонаследия Хубилай установил, что все грядущие правители должны принадлежать линии его главной жены, помощницы и подруги Чаби (1227–1281). Хубилай был примером для подражания. Его достижения признавали все. История «Юань ши», написанная минскими учеными примерно семьдесят пять лет спустя после смерти Хубилая, содержит такой официальный вердикт:
Император Ши-цзу был человеком широчайших способностей суждения. Он знал людей и был опытен в том, как их лучше использовать. Он глубоко доверял конфуцианским методам и мог применять их так, что китайские обычаи изменяли иноземные. Он установил базовые принципы и предусмотрел такие нормы правления, чтобы ведомства того времени имели широчайший охват [1].
Однако финансовый кризис, подорвавший самые основы долголетия государства, преследовал наследников Хубилая столь же неотступно, как и самостоятельное разложение его государства. Его администрации приходилось находить баланс между масштабными военными затратами, щедрыми императорскими милостями и привилегиями, с одной стороны, и конфуцианскими идеалами бережливости и облегчением налогового бремени для народа – с другой. Чтобы решить эту непреодолимую проблему и развязать фискальный узел, следующие великие ханы нанимали волшебников-финансистов из числа сэмужэней, зачастую мусульманских специалистов, чтобы изыскать нужную сумму и уравновесить баланс, часто – лишь на бумаге. Налоговое бремя облегчалось редко, а когда это происходило, как случилось во времена Тэмура Олджейту, итогом становилось лишь усугубление финансового кризиса. Большинство незадачливых советников по экономике видели решение в резком сокращении государственных расходов, но такое оздоровление финансов могло вылиться в политическое самоубийство, подрыв монгольского государства в Китае.
В 1285 году умер старший сын и избранный наследник Хубилая Чинким, что не только оставило отца безутешным, но и вызвало сбой в престолонаследии, который давал о себе знать на протяжении всего существования империи, несмотря на указ Хубилая о том, что трон должен остаться за наследниками Чинкима. Степные традиции выборного наследования никогда не уходили слишком далеко, хотя компромисс между родовым феодализмом монголов и традиционной китайской автократической и бюрократической системой был все же возможен. Империя Юань и природа имперской власти Чингисхана демонстрируют наносной и слабый характер степной культуры по отношению к оседлой. В Иране Газан-хан четко заявил о своей идентификации со своими оседлыми подданными. Чингисхан ясно показал привязанность к удовольствиям городской жизни и роскоши, а на троне империи Юань чередовались то правители, чьи симпатии тяготели к их южным подданным, то императоры, влекомые зовом природы и безлюдных степных равнин.
Тэмур Олджейту Чэн-цзун[253] (прав. 1294–1307) продолжил курс своего деда Хубилая, в то время как Хайсан Хулуг-хан У-цзун (прав. 1307–1311) отказался от его прокитайской политики. Аюрбарибада Буянту-хаган Жэнь-цзун (прав. 1311–1320) принял конфуцианскую культуру, и тот же курс продолжил его преемник Шидэбала Гэгэн Ин-цзун (прав. 1321–1323), завершивший кодификацию законов. Однако после переворота, совершенного Есун-Тэмуром Тай-дином[254] (прав. 1323–1328), влияние степи возобновилось. Туг-Тимур Джаяту-хаган Вэнь-цзун (прав. 1328–1329; 1329–1332) был известен своим глубоким знанием китайской культуры и хорошо говорил по-китайски, но, когда его сменил Тогон-Тимур (прав. 1333–1368/1370), вражда между двумя партиями погрузила государство в анархию. Большинство правителей, следовавших за Хубилаем, восходили на трон взрослыми людьми на третьем-четвертом десятке, и только Ринчинбал Нин-цзун (прав. 1332) и Тогон-Тимур заняли престол еще детьми. Однако все они в известной степени были номинальными фигурами, которые представляли различные клики монгольских аристократов и политических интриганов, считавших, что их интересы лучше представляют степь или оседлый мир.
Столь же широкий раскол лежал в основе напряженности в государстве Хулагуидов, а иногда прорывался наружу и в чагатаидско-угэдэидском альянсе. Толуиды при ильханах и Хубилае очень активно поощряли мирное сосуществование, если не слияние и объединение городской и степной культур, и это смешение породило небывалый культурный взлет, наблюдавшийся в Иране и юаньском Китае в XIII и XIV веках.
Последний император единой Монгольской империи Мункэ-хан рассматривал Китай, по крайней мере изначально, как дополнение к его степной империи, в то время как Хубилай считал Китай основой своих владений и намеревался выстроить его по своему замыслу. Хубилай был сильным и харизматичным правителем, и он умел привить свое видение даже потенциальным противникам, но его преемники не смогли повторить его успех. Однако когда монгольские армии, разгромленные в ходе восстания Красных повязок (ок. 1369 г.), повернули на север и возвратились на родину предков в Монголию, в их исходе приняли участие далеко не все, кто когда-либо верно служил юаньским императорам, отнюдь не все сыновья или внуки воинов, пришедших с Чингисидами из северной степи. На север вернулись те, кто отверг Китай и культуру, которая развивалась и укреплялась на протяжении последнего столетия. Те же, кто остался и принял городскую жизнь, органической частью которой они являлись, благоденствовали и, несомненно, стали верными подданными новой династии Мин.
Тэмур Олджейту-хаган [2], или юаньский император Чэн-цзун, был вторым главой империи Юань и считается шестым великим ханом монголов. Он был одаренным правителем, чье царствование определило модель властных взаимоотношений на следующие десятилетия, но ни он, ни его преемники не могли достичь уровня основателя династии Хубилай-хана.
Камале (1263–1302), старшему сыну Чинкима, было отказано в престолонаследии, потому что ему не удалось добиться непременного благословления Кокечи, главной жены Чинкима. Этот факт ясно показывает, какое влияние оказывала эта молодая женщина – и, безусловно, женщины вообще – на великого хана. Камала служил военачальником в Монголии на протяжении многих лет, и в 1292 году был назначен князем Цзинь, управлявшим «четырьмя ставками Чингисхана, войсками и землями татар» [3]. Впрочем, горечь неудачи в попытке приобрести для себя престол была смягчена позднее, в 1323 году, когда великим ханом стал его сын Есун-Тэмур.
Рашид ад-Дин рассказывает, что спор между двумя братьями за наследство был решен при помощи загадок. Кокечи-хатун сказала, что престол должен занять тот, кто лучше знает