Джордж Лейн – Краткая история. Монголы (страница 27)

Прибытие хана Хулагу в 1250-х годах на южный берег Амударьи, или Окса, было вторым случаем, когда крупные монгольские военные силы пересекали эту великую реку, чтобы двинуться на Иранское нагорье. Тремя десятилетиями ранее дед Хулагу Чингисхан бросил свои войска в разрушительный поход, целью которого были месть и покорение этих земель. Но хан Хулагу пришел в ответ на приглашение персидской знати из Казвина. Он и его братья поставили своей задачей расширить торговое, политическое и культурное влияние империи Чингисидов, ее динамично растущей реинкарнации под властью Мункэ-хана, укрепив свою власть над южной частью державы, включавшей Иран, Тибет и Китай.

Делегация из Казвина прибыла к великому хану Мункэ с просьбой распространить прямое управление на центральные районы Ирана, назначив наместником одного из принцев вместо неэффективного и коррумпированного военного режима Байджу-нойона, установленного в начале 1220-х годов. Иранцы видели, как удачно складывались судьбы отдельных персов и мусульман во владениях Чингисидов, и хотели вывести свою страну из одиночества и политического застоя запада. Он хотели предвосхитить любые желания, которые могли иметь в отношении их земель туранские правители, и пригласить новое поколение искушенных, мудрых и образованных молодых князей, чтобы, как они делали ранее неоднократно, ассимилировать пришельцев из-за Амударьи. Купец, входивший в делегацию, красноречиво описал ожидания иранского народа от обращения к великому хану. После того как Мункэ отверг предложение построить мост через Окс, сладкоголосый казвинец продолжил:

О, великолепный и великодушный хан! Мы говорим не о мосте, сделанном из камня (naguyim pol az sang) или кирпича, ни о цепном мосте. Я прошу моста справедливости (khwaham pol az dad) через реку, ведь где есть справедливость, там все процветает. Кто пересекает реку Амударью, того встречает справедливость хана, и на этой стороне есть и справедливость, и путь. На той стороне реки правит зло, и немногочисленные процветают вследствие неправедности. Пересекши реку и прибыв в Иран, человек оказывается в земле, полнящейся несправедливостью, враждой и угнетением [1].

Молодое поколение правителей Чингисидов продолжало, по традиции степных правителей, окружать себя мудрецами и учеными, среди которых появилась группировка эрудитов-иранцев, полных решимости взять все возможное от империи, двери которой вот-вот должны были распахнуться им навстречу. В то же время воспользоваться своими контактами и положением были готовы отдельные аристократы и их семьи – Байдави, семья Ифтихари, семья Джувейни. Хулагу явился не столько в качестве завоевателя, сколько в качестве царя, пришедшего, чтобы взойти на престол и восстановить Иранское царство[218].

Жизнь внуков великого хана очень отличалась от его жизни; они наслаждались роскошью придворной жизни

Впервые после арабского завоевания VII века Иран был готов стать единым государством и важным региональным, если не глобальным игроком. Хронисты того времени, как и жившие позднее в государстве Хулагуидов, признавали Хулагу возродителем иранской земли – Иранзамина. Выдающийся суннитский богослов, кади аль-Байдави, чьи теологические соображения до сих пор принимаются во внимание, написал краткое изложение иранской истории, приближенное более к агитации и пропаганде, нежели к серьезному историческому повествованию, дабы выразить поддержку Хулагу и включению Ирана в империю Чингисидов. В его короткой истории сообщается, что Мункэ «даровал Иранзамин [Хулагу]». Позднее он характеризует Абагу, наследника Хулагу, как «правителя Иранзамина» [2]. Мостоуфи изображает Хулагу и его родственников в Мавераннахре и Понтийско-Каспийской степи продолжателями легендарных битв между lashkar-i Iran[219] [3] и Тураном. Курдский хронист Шебанкараи описывает наследников Хулагу как salaṭin-i Iran[220], а сочинение «История каракитаев» (Tarikh-e Qarakhatayan), написанное для персидско-киданьской царицы, строится вокруг концепции Иранзамина [4]. Несомненно, эта концепция расцвела благодаря покровительству, которое Хулагуиды, как показывает ряд имеющихся исследований, оказывали искусству и литературе, развивавшим наследие «Шах-наме» [5].

Хулагу-хан (1218–1265)

В юные годы Хулагу и его братьев воспитывала их выдающаяся мать – Сорхахтани-беки [6]. Она привила сыновьям любовь к учению и уважение к ученым. Это было общей чертой степных вождей, практическим проявлением которой была популярность публичных дебатов. Если другие культуры прославляли звон мечей, истязания животных или поединки всадников, то Чингисиды наслаждались столкновением идей и драматизмом спора. Рашид ад-Дин отмечал любовь хана к мудрости, его увлеченность дебатами и ученостью, с восхищением сообщая, что тот «украшал свой двор присутствием ученых и мудрецов»[221].

Такого же взгляда придерживался другой великий мыслитель Бар-Эбрей, лично знавший царя. Он считал, что Хулагу-ханом «владела мудрость, располагавшая его к ученым мужам и улемам»; эту черту он разделял с братом Хубилаем, который «любил мудрецов, улемов и праведников всех сект и народов» [7]. Многие признавали в Хулагу наличие фарра – величия, вселявшего в него харизму, необходимую для правления. Насир ад-Дин Туси почти сразу же после «освобождения» из исмаилитской крепости Аламут стал особым советником Хулагу, обретя огромное влияние и власть. Этому положению он был обязан исключительно своей репутации эрудита и мудреца, а также глубоким научным познаниям.

Хулагу со своей женой Докуз-хатун. Из «Сборника летописей» Рашид ад-Дина

Аль-Кашани вторит Рашид ад-Дину, сообщая, что Хулагу «любил науки и был страстно влюблен в астрономию и геометрию; потому ученые Востока и Запада собирались при его дворе, а современники его увлекались различными отраслями знания, геометрией и математикой». Однако «во времена праведного Абаги… намерением его [правителя] было улучшение сельского хозяйства, строительства и земледелия, так что все его современники следовали ему и наставлялись им» [8]. Чтобы закончить картину, Аль-Кашани утверждает, что при Аргуне особенно поощрялись промышленность и химия.

Ранние ильханы изображаются в кругу мудрых и ученых мужей, с которыми они совещаются; мнения правителей взвешиваются и сравниваются с соображениями их придворных советников. Некоторые верили, будто Хулагу принял ислам. На эту традицию ссылается сефевидский летописец Ибн Баззаз (ум. 1391). В своем сочинении «Сафват ал-Сафа» он сообщает, что «падишахи Берке-хан и Хулагу-хан стали мусульманами» [9]. Появление этой традиции можно объяснить, помимо прочего, необходимостью показать, каким образом неверный мог действовать столь открыто в интересах ислама, как это зачастую делал Хулагу [10].

После смерти беспутного Ала ад-Дина Мухаммеда III (ок. 1221–1255) исмаилитский престол достался его молодому сыну Рукн ад-Дину, который, по мнению многих, был повинен в гибели отца. Когда Хулагу приблизился к его логову и пограничным крепостям в Кухистане и других землях, молодой имам отчаянно и безнадежно пытался оттянуть неизбежное. «Гости» Аламута, среди которых нередки были ведущие интеллектуальные светочи и мыслители этой страны, советовали ему начать переговоры с наступающей армией и тайно приветствовали приход Хулагу. Когда их речи наконец были услышаны и правитель сдался[222], Хулагу выразил признательность, пригласив в свой ближний круг их представителя, всемирно известного астронома, ученого, теолога и мыслителя Насир ад-Дина Туси, а также обеспечив безопасное будущее молодому Рашиду ад-Дину и его известной еврейской семье.

Рашид ад-Дин подтверждает, что «очень многие из чужаков и мусульман примкнули к ним [ученым], и в этом деле все были единодушны. По этой причине они старались побудить Хуршаха к покорности и послушанию»[223]. Несмотря на утверждение Джувейни о том, что он был свидетелем уничтожения множества книг в знаменитой библиотеке Аламута, сомнительно, чтобы семьи Туси или Рашида ад-Дина позволили бы случиться такому возмутительному преступлению.

Сперва Хулагу обращался с молодым Рукн ад-Дином ласково и уважительно, даже предложив ему в жены молодую монгольскую женщину. Именно вследствие надменных требований самого Хуршаха тот был в конце концов отправлен на восток, в Каракорум, и по приказу хана Мункэ казнен за вопиющую растрату ресурсов и рабочей силы. За этим последовала гибель всей его несчастной общины. Несмотря на то что многие из общины исмаилитов были убиты, она ушла в подполье и под прикрытие такии, как отмечает в путевых заметках «Сафанама» поэт c весьма подходящим именем Низари [11]. В перерывах между посещениями разбросанных селений своих единоверцев поэт служил чиновником в хулагуидской администрации.

Джувейни с ликованием описывает последние дни «еретиков». Стоя на развалинах павшей крепости, он узрел откровение и внезапно осознал «тайное намерение Аллаха», цель, с которой тот послал Чингисхана, а особенно причину, по которой Аллах желал коронации великого хана Мункэ. Во-первых, его правление привело к уничтожению богомерзкого учения и его столицы – Аламута; во-вторых, империя Чингисидов позволила распространить ислам «даже в Китае»; и, в-третьих (вероятно, это самое важное), «ключи от государств мира»[224] теперь оказались в руках у таких мусульман, как он.