Джордж Карлин – Это идиотское занятие – думать (страница 47)

В середине 80-х почти все записи касались таких проблем, как смертная казнь, богатые и бедные, аборты, коррумпированное правительство, официальные эвфемизмы, преступления тех деловых костюмов, с которыми я летал в одних самолетах. Гораздо меньше стало заметок об универмагах, собаках и кошках, о привычках водителей или работе авиалиний. (Все равно это были увесистые папки.) Мои чувства и мысли были заняты уже другим. Рождалось нечто новое: новое направление, новое звучание.

И уже знакомое чувство предвкушения. Я помнил его по тем временам, когда начинал работать над «Классным шутом» и «Профессией – фигляр». И, как и тогда, я чувствовал, что новый материал появится легко и естественно. Накопилось его достаточно, он был полуоформлен или уже начинал оформляться. Он жил своей жизнью. Обычно происходило так. Я просматриваю папку и понимаю: «Да, тут есть хорошие вещи, и немало, но я еще не готов вынести это на всеобщее обозрение». Потом беру другую, и меня накрывает: «Это будет бомба! Поскорее бы все это услышали!»

Заметил я и еще одну новую особенность. Раньше мои разрозненные записи объединялись самопроизвольно, как галактики. Они оказывались вместе просто потому, что касались одной темы, раскрывали разные грани одной проблемы. Теперь это были согласованные элементы единого целого, работавшие на общую цель, которую определял я сам. Писал я более осознанно, тщательно обдумывал формулировки и общую структуру. Сцена стала моей лабораторией, где я апробировал материал, избавляясь от ненужного, не приносящего эффект. Это были первые робкие шаги к комедии как искусству.

Шоу 1986 года «Как вам морочат голову» на канале «Эйч-би-оу» включало номер под названием «Привет-прощай» – о том, как мы здороваемся и прощаемся друг с другом. Это еще не зрелое мастерство, но темп, напор, словесный фейерверк уже налицо.

Заканчивалось шоу репризой «Искренне ваш», которая, можно сказать, выросла из «Барахла». Вцепившись в слово или фразу, я точно так же обсасываю разную мелочь, как будто это вопрос первостепенной важности. Я рассуждаю о том, какой смысл мы вкладываем в банальные фразы вроде: «Передавай сердечный привет такому-то», и делаю это в форме судебного допроса.

Вы понимаете, какую огромную ответственность берете на себя, обещая человеку передать сердечный привет другому лицу? Если вы не встретите указанное лицо, сбросите ли вы с себя бремя сердечного привета, передав его третьему лицу? Даже если оно не знакомо с первым человеком? Разрешает ли закон ему принять этот привет? Разрешает ли закон передавать привет дальше? Например, за границу? В какую форму следует облечь сердечный привет при передаче, когда его получает указанный адресат или некто третий? Можно обнять или, допустим, поцеловать его при этом? А что, если он гей?

Тут я не столько раскрывал конкретную тему, сколько играл с формой, но голова у меня уже работала иначе. После своей первой метаморфозы я открыл чудесную возможность обращаться к зрителям напрямую, не прячась за придуманным образом, довериться им, показать, какой я на самом деле, делиться своими соображениями, стать их другом.

Изменилась и моя мотивация. Я хотел рассказывать людям о мире, в котором мы живем, точнее о том, каким я его вижу. Логически – или вроде бы логически – убедить их, что моя картина мира верна. Шаг за шагом вести их туда, куда я считал нужным.

Был у меня длинный монолог «Спорт». Он тоже не преследовал никаких социальных или политических целей (всему свое время), но его отличала новая интонация, новая манера – решительная и убедительная. Он касался близкой мне темы, все чаще мелькавшей в моих записях: темы насилия.

А начиналось все с предложения, как поднять на новый уровень основные виды спорта, гарантировав спортсменам серьезные травмы: в футболе на поле должна выходить команда из сорока пяти человек в полном составе и играть так до конца, а травмированных следовало бросать там же, на поле. В бейсболе, если питчер попадает мячом в баттера и его удаляют из игры, пусть отправляется на внешнее поле, хаотично усеянное минами. В баскетболе время для броска нужно сократить до двух секунд, а за каждый мяч, попавший в корзину рикошетом от головы другого игрока, давать по двадцать пять очков.

Я доказывал, что большинство видов спорта – это и не спорт вовсе. Брал некое общепринятое мнение, выворачивал его наизнанку и логически обосновывал свой тезис.

Возьмем плавание – это просто способ не утонуть, какой же это спорт? Если бы не обувь напрокат, спортом можно было бы считать боулинг, но увы. Что касается тенниса, то это всего лишь пинг-понг, только игроки стоят на столе. Есть еще гольф. И дело не в том, что гольф трудно назвать спортом, а в бессмысленности самого процесса: бьешь по мячу клюшкой, потом топаешь за ним, потом снова бьешь. Смотреть, как трахаются мухи, и то интереснее.

Чем голосистее культура, тем громче приходится заявлять о себе, чтобы вас услышали в этом шуме. Я осознал, что нужно усилить свое присутствие, а значит, доводить до блеска метафоры, образы, фразы и темы, чтобы привлекать и удерживать внимание людей.

Была еще одна причина поднажать. В 80-е начался настоящий комедийный бум. То и дело приходилось слышать, что появился новый классный парень или девушка. Случалось, я внутренне напрягался, тут ведь никогда не угадаешь. Это как с перестрелками на Диком Западе. Кто этот новенький? А что, если он шустрее меня? У нас на районе я большая шишка, по крайней мере одна из них. Так что они все дышат мне в спину. Но конкуренции я никогда не боялся. Они постоянно приходят и уходят, поэтому обычно я не спешил бежать и разнюхивать. В отличие от некоторых, я не зацикливался на выяснении, кто лучше. Однако, если кто-то начинает выбиваться из стаи стендаперов, не мешает к нему присмотреться.

Далее возможны три варианта. Первый: мне это НИЧЕМ НЕ УГРОЖАЕТ! Он мне не конкурент. Второй: очень хороший парень. Но играет не на моем поле. Поэтому он тоже мне НИЧЕМ НЕ УГРОЖАЕТ!

Или третий: ОГО!

Сэм Кинисон[244] был таким «ОГО!».

Когда во второй половине 80-х он начал набирать популярность, помню, я сказал себе: надо активизироваться. Этот ублюдок дает жару! У него полно идей. Полно энергии. И он работает на моем поле. На моем, без вариантов.

Мне нравилось, как Сэм мыслил, как охотился за идеями и людьми. Увидев его номер о глобальном голоде и эфиопах – «ПЕРЕСЕЛЯЙТЕСЬ ТУДА, ГДЕ ЕСТЬ ЕДА!» – я даже пожалел, что сам это не написал. Если я не собирался его убить, то надо было подтягиваться самому, чтобы он меня не обскакал.

Быть остроумнее. Энергичнее. Держать ухо востро. Стремительное расширение популяции комиков особой угрозы не представляло, даже наоборот, рост их количества и сам факт комедийного бума отлично стимулировали. Значит, нужно двигаться чуть шустрее, пусть видят, что ты все равно круче. Это тебе не накопленные кредиты, Джордж, не потраченные годы. Тут важно, чем ты отличился на прошлой неделе.

В годы правления Рейгана я в основном занимался тем, что накапливал, так сказать, боеприпасы. Вооружался и пополнял свой арсенал на будущее. Наблюдая, как записи, разбросанные по папкам, обретают форму и структуру, направление и общую цель, я понимал: процесс идет. Папки утолщались, а я уже предвкушал, как смогу во всеоружии отстаивать свое мнение, свою выстраданную позицию. Я понимал, за что и против чего выступаю, и мог объяснить – почему.

В шоу «Чем я занимаюсь в Нью-Джерси?», вышедшее на «Эйч-би-оу» в 1988 году, я впервые использовал свои боеприпасы. В первый раз применил новый формат к скандальной политической теме.

В последний раз столько людей в одном месте я видел на групповом фото всех преступников и нарушителей закона из администрации Рейгана. Их насчитывалось 225. В администрации Рональда Рейгана работало 225 человек, которые были уволены, арестованы, отданы под суд или осуждены – за нарушение закона или этического кодекса. Одним только делом Эдвина Миза[245] занимались три прокурора по особо важным делам, и прямо сейчас в Вашингтоне его ожидает четвертый. Три разных прокурора по особо важным делам должны были расследовать деятельность генерального прокурора! А генеральный прокурор – это главный блюститель порядка в стране! Не будем забывать об этом. Вот она, администрация Рональда Рейгана – люди ЗАКОНА И ПОРЯДКА. Люди, которые борются с уличной преступностью. Бросают уличных преступников в тюрьмы, чтобы обезопасить жизнь преступников-бизнесменов. Они против уличной преступности, пока это не касается Уолл-стрит.

Около года назад Верховный суд разрешил сажать в тюрьму всех, о ком мы просто ПОДУМАЛИ, что они планируют преступление. Это называется превентивный арест. Все, что нужно, – просто ПОДУМАТЬ, что кто-то собирается совершить преступление. То есть, если бы мы знали об этом лет семь-восемь назад, мы упрятали бы в ТЮРЬМУ целую ораву этих республиканских ублюдков! Все равно им там и место, а мы бы сэкономили на судебных расходах: посадить этих тупоголовых засранцев из элитных клубов – удовольствие не из дешевых. Нельзя забывать и о том, что эти люди были избраны при поддержке «Морального большинства»[246]. И профсоюза водителей грузовиков. Отличный тандем: организованная религия и организованная преступность общими усилиями делают Америку лучше!