Джордж Карлин – Это идиотское занятие – думать (страница 49)

не должны останавливаться, пока никого не останется в живых.

Под конец каждую фразу встречали аплодисментами. Думаю, первое время многих удивляла манера исполнения – я такого еще никогда не делал. Удачное сочетание юмора, идей и образного языка смягчало даже ту неловкость, которая возникала, когда кто-то говорил: «Вы так не гоните, я видел, тут кто-то пришел с ребенком».

Я начал осознавать, что в моем распоряжении теперь есть новый мощный инструмент, хотя пользовался я им с тех пор нечасто. Я выходил на сцену не только чтобы рассмешить. Моя задача состояла в том, чтобы на полтора часа завладеть вниманием аудитории. Вызывая смех, конечно, а еще – блистая мастерством, подачей идей, словесной эквилибристикой, но самое главное – заставляя думать. Прекрасный пример – «С планетой все хорошо», которым заканчивался альбом «Как глушат культуру в Нью-Йорке». По сути, это эссе о том, насколько бессмысленным и ограниченным кажется мне весь экологизм, сводящийся к попыткам спасать исчезающие виды.

Никогда еще я не использовал такой глобальный подход. Люди привыкли видеть свою задачу максимум в спасении исчезающих видов или предотвращении глобального потепления. Я же докапывался до сути проблемы: наш вид слишком самонадеян.

Эта проблема возникла давным-давно, когда, уверенные в своем превосходстве над природой, мы стали самонадеянно пытаться ее контролировать. Так же самонадеянно думать, что мы должны ее спасать, в то время как мы не способны позаботиться даже друг о друге. Земле не нужно, чтобы мы ее спасали. Она существует четыре с половиной миллиарда лет, пережила гораздо более страшные бедствия, чем какой-то вид всего ста тысяч лет от роду, который начал серьезно гадить только в эпоху промышленной революции.

Мы вообразили себе, что несем угрозу этой невероятно мощной самокорректирующейся системе? Планета избавится от нас как от каких-нибудь крабов. Забудьте о спасении исчезающих видов – МЫ и есть исчезающий вид.

С планетой все хорошо. Это нам кранты. Это мы исчезнем. Оставим после себя кучу целлофановых пакетов, а потом, когда Земля переработает и их, от нас не останется и следа…

От исполнителя, который не застрахован от провала, такая серьезная вещь требовала гораздо больше смелости, чем «Ракеты и пенисы в Персидском заливе». Я включил ее в свою программу за несколько месяцев до шоу в «Мэдисон-сквер-гарден», и зал отвечал мне долгим ироничным молчанием. Но по реакции зрителей уже в конце я понимал, что им нравится. Случалось, минуты тянулись, а никто не смеялся, но я на это и не рассчитывал. (Молчали в тех местах, где не было шуток.) Тишина в зале не смущала ни меня, ни зрителей – все равно мне удавалось увлечь их, точнее – мы все были увлечены.

Успех «Планеты» окрылил меня, я понял, что на сцене можно рисковать – пока удается заинтересовать людей, увлечь и завладеть их вниманием. И все время смешить при этом необязательно, иногда пусть и удивляются, пусть на их лицах читается: «Круто! Как здорово это у него выходит!» Пока я с этим справляюсь, я выполняю условия нашего договора.

Смех не единственное доказательство успеха. Боже, какую свободу я ощутил, когда это понял! Многомесячные гастроли только укрепляли меня в этой мысли, а ощущение свободы все росло. И когда я вышел на сцену «Фелт форума», то даже в тишине я чувствовал, как хорошо принимает меня этот огромный зал. Я не слышал смеха, но ощущал волну одобрения, коллективное «Да!». Аудитории явно нравились мои мысли. В небольших залах я не припомню такой реакции, там зрители стараются лишний раз не высовываться. А тут, затерянные в людском море, они дают волю эмоциям.

Я не только писал более провокационные, идеецентричные тексты, я стал больше интересоваться своими взаимоотношениями со зрителями. Не знаю, прошли ли они такой же путь, как я, или им всегда нравился такой формат общения, а я просто недооценивал его. Может, раньше тоже так было.

Однако до этого момента я никогда не задумывался, чего вообще люди от меня ожидают. Ведь даже самый первый шаг – покупка за несколько недель до концерта билетов, которые обходятся им в двадцать, тридцать, сорок долларов, – это уже знак особого доверия. Это их осознанный выбор, а не минутная блажь. Они не отправились в ближайший комедийный клуб с кирпичной стеной[254] или в казино в Лас-Вегасе. Это многое говорит о том, чего они ждут, что хотят услышать, что готовы воспринять.

Описать мою аудиторию не так-то просто. Приезжая в Чаттанугу, я точно знаю, что ко мне не придет типичный чаттануганец. Скорее – какой-нибудь очень-очень странный, эксцентричный фрик. Местный маргинал. Куда бы меня ни занесло, я притягиваю скорее людей свободных, не зашоренных, не склонных осторожничать. Назвать их «леваками» – слишком просто, но вот что их всех объединяет: они предпочитают вещи смелые, рискованные, экспериментальные, критикующие действия власти. Они могут не во всем соглашаться со мной, но вслух высказывают свое возмущение очень редко.

В период активных исканий одним из таких номеров-провокаторов был «Аборт» с альбома «Назад в город» (и одноименного шоу 1996 года на канале «Эйч-би-оу»). С него люди нередко уходили. Не прерывали меня, просто тихонько вставали, разворачивались и шли на выход. Джерри любил поджидать их в вестибюле и рассматривать. Ну и подслушивать, что они говорят, чтобы потом посмеяться. «Ты бы видел этого мужика, который вышел первым. Он был не в себе! Чуть в стеклянную дверь не врезался».

Начинал я с той же фразы, которая прозвучала четырнадцать лет назад в номере «Где я храню свое барахло»: «Ирония в том, что, как правило, противники абортов – люди, с которыми совершенно не хочется трахаться».

Мое сатирическое жало нацеливалось на их самоназвание: пролайферы – защитники жизни. Что это за защита жизни, если, одержимые правами плода, потом, когда он становится ребенком, они отказывают ему в нормальных бытовых условиях и санитарном просвещении? Надевают на него форму в восемнадцать лет и отправляют умирать? Или сами убивают врачей, которые делают легальные аборты? Если любая жизнь священна, то почему когда речь идет о людях, то это аборт, а когда о курице – то омлет?

Надо быть последовательными. Если жизнь начинается с зачатия, почему мы не устраиваем похороны в случае выкидыша? Если жизнь начинается с оплодотворения, а большая часть оплодотворенных яйцеклеток раз в месяц вымывается из организма женщины, разве это не делает ее массовым убийцей? Вы не находите, что «защита жизни» на самом деле ширма для ненависти к женщинам – источнику жизни?

Этот номер создавался постепенно, как и многие мои развернутые тексты в стиле эссе. В первоначальном варианте в нем был один момент, который мне очень нравился, но в итоге он не попал в шоу на «Эйч-би-оу». Это проливает свет на характер моих взаимоотношений с публикой.

В поисках нужных аргументов я предпочитаю не реагировать то и дело на разные перипетии текущей дискуссии, а отматывать назад, возвращаясь к корню проблемы. И вот изначально после слов: «Жизнь зародилась около миллиарда лет назад, это непрерывный процесс, – я говорил: – И его главная движущая сила – УБИЙСТВО. Но… оправданное убийство».

Мне нравилась эта мысль. Дерзкая, неудобная. И объясняющая, почему это всегда вызывало и будет вызывать такие ожесточенные споры. Тут невозможен узко-предвзятый или догматический подход. И я надеялся, что люди поймут меня, насладятся игрой мысли. Но я ошибался. Публика мой порыв не оценила. Для нее это слишком радикально. «Безумство храбрых» – это не про них.

Я реалист. Вскоре я убрал эту фразу. Может, люди правы: может, это слишком сложно для понимания, слишком категорично высказано. Но этот случай дает понять, как зрители влияют на материал. Они тоже участники процесса. Я пишу, они редактируют.

Тексты, которые заставляют задуматься – мои «размышления о ценностях», – я рассматривал как путешествие в мир своих мыслей. Многое на этом пути покажется знакомым, напомнит людям о том, что они сами переживали, что им приходилось наблюдать, слышать, изучать, на что они надеялись; поддержит их в их поисках и покажет, что путешествие со мной – это не дорога в тупик, это выход к чему-то новому. И если я подталкиваю их идти вперед, от известного к неизвестному, то мне придется опираться на филигранный язык или какой-то другой прием, который зацепит, завладеет их вниманием и подведет к намеченной цели, а потом уже можно и смеяться хоть до конца вечера.

С преподаванием в формальном понимании это не имеет ничего общего, но в каком-то смысле я именно обучаю – в занимательной и интересной форме, устраивая публике образовательные туры. Потому что хочу донести до зрителей вещи, о которых они не знали или не догадывались, что знают их, когда занимали свои места.

Я не стал бы называть это обучением (рифмуется с нравоучением) хотя бы по той причине, что, когда новые идеи пытаются доносить путем указаний (или бесконечной болтовни и обсуждений), у людей, видимо, срабатывает защитный инстинкт.

Но если, стоя перед зрителями, вы заставляете их смеяться над какой-то новой мыслью, они уже в ваших руках. Никогда люди так не раскрываются, как во время смеха. Они расслаблены. Это похоже на некий дзен. Они абсолютно открыты, они становятся сами собой, и тут информация как раз достигает мозга – и человек смеется. Идеальный момент для знакомства с новыми идеями. Попав на благоприятную почву, они имеют шанс пустить корни. И в этот момент, в этот короткий миг, зал у меня в руках. Это и есть то, ради чего я выбрал такой путь, может быть, даже самое главное. Он дает власть, дает право сказать людям: остановитесь и задумайтесь!