Джордж Карлин – Это идиотское занятие – думать (страница 13)

Я представлял нарастающий пронзительный свист, с каким она приближается к земле – возможно, выпущенная «Б-17»[45], на котором летал мой дядя Том, – и падает, падает, падает на головы немцев, которых я видел в кинохрониках. Но самое яркое мое воспоминание – имена, нацарапанные посетителями выставки на корпусе бомбы: «Вито – Бруклин», «Глория и Эдди», «Сонни ВМС». Маленькие безвестные люди, которые норовят приобщиться к бомбовой мощи – огромной и равнодушной.

Почему бы и нет? Все мы пытаемся нацарапать свое имя на бомбе жизни.

В нескольких сотнях метров от моего дома, в Пьюпин-холле[46] Колумбийского университета, началась замечательная жизнь еще одной бомбы – атомной. В том же году наша бомба прошла испытание на нескольких сотнях тысяч японцев – и прошла на отлично. Мы собрались на Таймс-сквер, чтобы отпраздновать день победы над Японией: окончание одной войны и начало следующей – холодной войны, которая продлится в десять раз дольше и обойдется в сотни раз дороже. Но мы ее тоже выиграем. Черт возьми, воевать мы умеем!

В положенный срок пришлось и мне внести свой вклад в победу в холодной войне: я достиг призывного возраста. При таком населении, как в Нью-Йорке, с призывом возникала одна проблема: добровольцев было так много, что повестка могла прийти в двадцать один и даже в двадцать два года. В таком возрасте это очень некстати, не то что в восемнадцать, поэтому многие шли в армию сами, не дожидаясь призыва. Мало кто из них мечтал попасть в сухопутные войска, но имелся красивый способ избежать этого – поступить в авиацию.

Идея с авиацией выглядела привлекательно. Вас могли включить в группу, которая вылетала и сбрасывала бомбы на коричневых и желтых людей, а потом вы приходили домой, принимали душ и смотрели кино. Да и брат там служил, и форма у них была классная – синяя, а не это блевотное хаки, плюс всякие привилегии на гражданке. Когда я думал о ВВС, то представлял что-то вроде загородного клуба.

Но главное, что побудило меня выбрать авиацию, это конкретная цель – закончить школу диджеев, воспользовавшись законом о льготах для военнослужащих. Забавный ход мысли у подростка – у меня был готовый план действий. В каком-нибудь городке я стану диджеем на радио, добьюсь известности, начну выступать в ночных клубах. Стану комиком, сделаю такое смешное шоу, что поставлю его на Бродвее, а там пойдут и приглашения в кино. Проще простого.

В августе 1954 года я отбыл на службу. Записывать меня пришлось матери, потому что мне еще не было восемнадцати. В пять утра мы с моей невестой Мэри Кэтрин явились на Уайтхолл-стрит, 39, где я доложил о прибытии и принял присягу. Нас посадили в автобус, и мы отправились за пятьсот километров, на авиабазу Сэмпсон возле Рочестера, штат Нью-Йорк. Что странно, в голове тогда вертелось: «Мы улетаем в бескрайнюю синюю даль!»[47] Я трясся в долбаном автобусе, который вкатился в мрачную дыру под названием туннель Холланда[48].

С первых дней службы мне нравилось общаться с черными парнями. В автобусе я разговорился о черной музыке с парнем из Статен-Айленда, его звали Бишоп. Он просветил меня насчет ча-ча-ча и мамбо, который я считал все еще модным танцем. Но он сказал: «Не-а, мамбо – вчерашний день. Обрати внимание на ча-ча-ча. За ним будущее». Первый урок, полученный мной в армии.

Начальная подготовка давалась нелегко, но я был к этому готов. Всегда приходится избавляться от бездельников-любителей, расчищая место для профессиональных, увлеченных бездельников вроде меня. Я вызвался стать участником медицинского эксперимента – всего нас было семьдесят подопытных – по изучению распространения микробов. Мы жили не со всеми на базе, а в отдельном отсеке, в обычных комнатах. Время от времени приходили врачи и брали мазок из горла длинными ватными палочками. В первый раз они пояснили: «Мы проверяем, нет ли среди вас больных».

Позже мы узнали от старшего сержанта Ванелли, чем они на самом деле занимались. Они брали у нас из горла образцы микрофлоры, отмечая, кто в какой комнате и на какой кровати спит, чтобы отслеживать, как передаются вирусы. У них все было вперемешку – чистые ватные палочки, которыми брали мазок, и зараженные, которые уже побывали у кого-то во рту. Это были разные палочки, но тем не менее. Фу, мерзость!

Нас избавили от кучи обязанностей. Можно было даже на построение по утрам не вставать. Построение – это когда каждое звено эскадрильи, одетое по форме, с вычищенными зубами, выстраивается на плацу и проводит перекличку. Нам, подопытным кроликам, разрешалось пропускать его, если хочется, и вообще забить. Такая рань, на улице темень, сентябрь-октябрь на севере штата Нью-Йорк… Забивали мы довольно часто.

Иногда нас вывозили в лагерь, и мы по три дня проводили в палатках. Но когда однажды ночью полил дождь, нас тут же вернули в казармы – не хотели подвергать угрозе такое ценное подопытное подразделение.

О полетах я тогда не думал. У меня не было аттестата зрелости, и становиться офицером или пилотом я не собирался. Я быстро понял, что любые офицеры – мудаки, все эти начальники и руководители операций. Меньше всего я хотел стать таким же. Конечно, было заманчиво иметь все то, что они могли позволить себе на свою зарплату, но такой способ заработка мне претил. Я был просто боевой единицей.

Общался я больше с черными сослуживцами, среди них попадались и мои соседи из Гарлема. Были парни из южных районов Чикаго, из Хафа, пригорода Кливленда. У нас с ними было много общего – джаз, ритм-энд-блюз, всегда находилось, о чем поговорить. Белые же в основном выросли на фермах – север Нью-Йорка, Огайо и штаты к западу. Никаких точек пересечения.

На этом этапе командиром звена становился такой же рекрут, как и мы. Он тоже проходил начальную подготовку в ожидании своей первой нашивки. Командовать назначали того, у кого имелся боевой опыт, например, в Национальной гвардии. Первого среди равных. Типа как с папой римским.

Командиру звена полагалась отдельная комната в конце коридора. Нами командовал Дон, здоровый черный парень из Чикаго. В старших классах он занимался плаванием, косая сажень в плечах. Дерьма в нем тоже хватало, но он назначал командиров отделений, которым предстояло маршировать в первой шеренге и возглавлять колонну. И которых должны слушаться. Дон выбрал двух черных парней и меня – я же такой классный.

Начальная подготовка сводится в основном к тому, чтобы сидеть на занятиях и слушать жизненно важные лекции, например о том, как правильно себя вести, когда на тебе военная форма. Человек в форме никогда не покатит детскую коляску. Человек в форме никогда не воспользуется зонтом. Человек в форме обязательно снимет головной убор в помещении. Такому-то и такому-то он обязан отдавать честь. Ну и лекции по военной истории: бесконечные долбаные битвы, в которых мы всегда побеждали.

Дон часто освобождал меня от занятий. Я нужен был ему для более важных задач. По утрам он вручал мне список – мои задания на день: «Сходить в супермаркет на базе и украсть вот эти пластинки». Дон был прозорливым стратегом. Я вырос в большом городе, значит, умел воровать. Я белый, поэтому не буду привлекать внимание, расхаживая между стеллажами. Своими талантами я завоевал его симпатию. Он разрешал мне зависать в его комнате после отбоя и слушать украденные мной пластинки.

Однажды в супермаркете, выполняя боевую задачу «найти-и-стащить», я заметил парня с сержантскими нашивками, которого – я мог поклясться – где-то уже видел. Потом меня осенило: мы жили в одном районе, и однажды я разжился у него травкой. Он был старше по званию, почти бог: любой, у кого есть нашивка, может отдавать приказы, а ты должен их выполнять. Я столкнулся с дилеммой: разрешает ли Единый кодекс военной юстиции обратиться к нему? А покупать у него траву? Мучился я недолго. Ясен пень, он разрешает и то и другое.

Он жил в другой казарме – исключительно для сержантского состава. В условленное время перед отбоем я вошел к нему в комнату. И офигел. Мало того, что у этого засранца был проигрыватель на сорок пять оборотов в минуту и он слушал пластинку Стэна Кентона, так у него в пепельнице еще и томился зажженный косяк, небрежно брошенный между затяжками. Зажженный! Изнемогал в ожидании!

Я в жизни такого не видел. Косяк нужно бегом пускать в дело, чтобы ни один миллиграмм не пропал. Никаких пепельниц! Выходите на крыльцо и быстренько пускаете по кругу – процесс под кодовым названием «затянулся – и порядок». А у него он просто лежит и тлеет! Охренеть, ну и крутой же ублюдок! Я купил у него пакетик за десять баксов и папиросную бумагу. В комнате Дона я произвел фурор.

Так мы проходили подготовку и служили стране, куря траву, воруя пластинки и заражая друг друга вирусами.

За это я и получил первую нашивку.

Потом был Денвер и учебка. Здесь знакомили с техникой, в моем случае – с прицельно-навигационной системой «К-2», которой был оснащен новый реактивный бомбардировщик средней дальности «Б-47 Стратоджет»[49]. «Б-47» был творением генерала Кертиса Лемэя[50], чье предыдущее детище времен Второй мировой войны сотнями тысяч уничтожало с воздуха граждан Германии и Японии. (Он же послужил актеру Джорджу К. Скотту моделью для создания образа генерала-психопата Бака Терджидсона в фильме «Доктор Стрейнджлав»[51].) Теперь Лемэй возглавлял стратегическое командование ВВС, и «Б-47» играл ключевую роль в выполнении его новой задачи – уничтожении советских граждан с воздуха. На этот раз миллионами. Наш человек.