Джордж Карлин – Это идиотское занятие – думать (страница 15)
«Мало того, что он ошивается с черномазыми, – говорили обо мне после этого, – он еще и сам редкий утырок». А потом произошло событие, круто изменившее мою жизнь. Как-то вечером ко мне в комнату заглянул один парень из Миссисипи, его звали Майк Стэнли. «Эй, Джордж, знаешь, чем я занимаюсь? – спросил он. – Играю боксера в пьесе „Золотой мальчик“[56]. Тут в центре города есть маленький театральный кружок, называется „Рискованный театр“, и им нужны актеры. У тебя хорошо получится, ты прирожденный клоун». Вот так я и получил роль в этом спектакле – играл тренера, а в следующей пьесе – фотографа. Только шляпу поменял.
Роль Тома Муди, менеджера главного героя – боксера, исполнял Джо Монро, ведущий утренних эфиров на KJOE, самой популярной городской радиостанции. KJOE слушали все, она была на слуху, потому что крутила песни из «Топ-40», когда этот формат «быстрого реагирования» только входил в моду и был еще в новинку. Чего я не знал, так это того, что Джо Монро владеет половиной радиостанции. Я подошел к нему: «Джо, после армии я хочу стать диджеем. Можно как-нибудь подъехать к тебе на радио и посмотреть, как ты работаешь?» Он ответил: «В любое время».
И вот я прихожу к нему, и после окончания эфира он говорит мне: «Возьми тексты, иди туда в студию за стеклянной стеной и прочитай мне». И там, в далеком южном штате, я со своим нью-йоркским произношением читаю: «Привет, магазин «Хакенпак» работает семь дней в неделю! Двадцать четыре часа в сутки!» Потом читаю новости про Суэцкий кризис. И он тут же берет меня на работу – вести по выходным выпуски новостей, обещая шестьдесят центов в час.
Это было только начало. С двенадцати до часу шла часовая программа без всякого сценария – просто играли разные мелодии, что-то вроде «Приятной музыки в полдень». Я получил этот часовой эфир. Потом он решил не дробить эфирное время: «Это отстой, мы этим больше не занимаемся». Мы перешли к формату эфиров с 6 до 9, с 12 до 3 и с 3 до 6 часов. Я выходил в эфир каждый день с 12 до 3.
Американская авиация была просто счастлива, что я наконец занялся чем-то полезным. Я был у всех на виду, в центре города. Не распространял венерические заболевания, никого не насиловал. Отличный пиар для ВВС США.
Мне разрешили покидать базу. Делал я это довольно часто, поэтому меня перевели с должности механика прицельно-навигационного комплекса «K-2» на должность диспетчера. Раз в двое суток около полуночи я садился и расписывал наряды на следующий день. Это занимало иногда час, иногда больше. Зато потом я был свободен. Все это отнимало максимум три часа раз в два дня. Я просто жил в своей комнате, содержал в порядке койку. Больше от меня ничего не требовалось.
Еще один военный суд предстоял мне в Англии. Мы пробыли там девяносто дней, вся эскадрилья – сорок пять самолетов с полным боекомплектом. Стратегическое командование ВВС часто такое практиковало, чтобы доказать, что финансируют их не зря: поднимало целую эскадрилью и отправляло на «передовые позиции», типа Марокко или Англии, всего в каких-то 2500 километрах от богомерзких Советов, а не в 5500 километрах от них, как Луизиана. Можно сэкономить пару баксов на горючем.
Пока мы были в Англии, мои обожаемые «Доджерз»[57], которые никогда не выигрывали Мировую серию, обыграли «Янкиз»[58] и стали победителями. Мы с другом услышали об этом по армейскому радио. Новости до Англии долетают на пять часов позже, но не обмыть победу «Доджерз» мы не могли. Обратно на базу я приполз уже глубокой ночью в весьма приподнятом настроении. Праздник испортил комендант казармы с лычками сержанта, гаркнув на меня: «Заткнись, Карлин!» На что я ответил своим фирменным: «Иди на хуй, уебок!»
Злостное неповиновение. Основание для второго военного суда. Итого, на тот момент – два военных суда и еще четыре обвинения по 15-й статье вдобавок к самому первому. Всего семь серьезных дисциплинарных проступков. Охренительно.
А впереди еще год. Я поступил на действительную военную службу на четыре года. После этого еще четыре года вы автоматически числитесь резервистом. То есть они берут вас в оборот на восемь лет. А меня брать не захотели.
Закончиться эта история могла четырьмя способами: увольнение с лишением прав и привилегий, увольнение за недостойное поведение, увольнение с хорошей характеристикой и увольнение на общих основаниях. Мне не подходил ни один. Меня классифицировали по пункту 3916 – это что-то вроде развода по обоюдному согласию сторон. Молчаливое признание того, что у вас с ВВС ничего не вышло. Критериев тут три. Во-первых, вы не работаете по военно-учетной специальности два года и дольше. Во-вторых, вас понижают в звании более двух раз. В-третьих, вы не планируете оставаться сверхсрочно. Я подходил идеально.
Армия отпустила меня через три года и один месяц со всем денежным довольствием и правами военнослужащих. В резерве я им тоже был не нужен. По сути, это означало: «Ты молчишь о том, что служил, а мы забываем о тебе». Такой ранний вариант «не спрашивай, не говори»[59].
Я вышел победителем. Мне было двадцать, я полтора года проработал на радио, армии я был ничего не должен. Непередаваемое чувство.
Отсюда и мое двойственное отношение. Разумеется, я против военщины, против того, чем военные занимаются. Однако авиация во многом совсем не напоминала армию. Ну да, они сбрасывали бомбы на людей, но… у них было поле для гольфа.
Я разобрался в том, как все устроено в этой гребаной эскадрилье. Я знал все про комплекс «К-2»: все 700 килограммов оборудования, 41 основной компонент, 370 электронных ламп и порядка 20 000 отдельных деталей. Я научился не ввязываться в драки. Пить ровно столько, чтобы без приключений попадать домой. Держать себя в рамках.
В каком-то смысле ВВС взяли на себя роль отца, которого у меня никогда не было. Они воплощали то мужское начало, которое заботилось обо мне, выделило мне комнату, кормило меня и помогло вырасти из моих детских штанишек. Оно подвело меня к тому рубежу, откуда я мог шагнуть в свою жизнь и начать карьеру, дав мне пинка под зад в самый подходящий момент.
Я хочу от всей души поблагодарить Пентагон, Советский Союз и военно-промышленный комплекс. Без них я никогда не стал бы тем, кем стал.
6
Два парня в исподнем
Важнейшим событием на заре моей карьеры стало знакомство с Джеком Бернсом[60]. Это произошло в 1959 году на радио WEZE[61] в Бостоне.
Демобилизовавшись из ВВС, я еще несколько месяцев работал диджеем на радио KJOE в Шривпорте. Но мне хотелось перебраться поближе к Нью-Йорку и выйти на более широкую аудиторию, и, когда один из коллег переехал в Бостон, я попросил его присмотреть работу и для меня, все равно на какой радиостанции.
Радио WEZE радикально отличалось от KJOE. Входя в компанию «Эн-би-си»[62], оно все еще передавало мыльные оперы, викторины и прочее старье. Я работал диктором, составляя тексты и зачитывая объявления в эфире. И хотя по ночам у меня был двухчасовой музыкальный эфир, ставить приходилось всякую тошниловку типа Синатры, Вика Дамона, Кили Смит и Луи Примы[63].
Джек работал здесь репортером. Мы с ним сразу сошлись. У нас обоих было очень похожее амплуа – простого ирландца с улицы. Потом из этого образа вырастет и мой сержант-индеец, и все остальные мои сержанты. А Джека вдохновляли бостонские ирландцы, которых он прославит в многолетнем тандеме с Эйвери Шрайбером[64], изображая таксиста и его болтливых пассажиров.
Джек выстраивал более острый образ, мой персонаж выглядел гуманнее. Эти парни могли болтать часами. Прекрасный способ высказать то, о чем вам самим говорить не хотелось бы. Было очевидно, что в тандеме мы так и фонтанируем идеями. Мы оба быстро соображали, и это переросло в крепкую дружбу. Мечтали даже о своем комедийном шоу…
А потом я, как всегда, облажался.
Из-за меня на радиостанции разыгрались два громких скандала. Первый инцидент был связан с розарием кардинала Кушинга[65]. В 1959 году кардинал Кушинг стал большой шишкой в католической церкви и, будучи очень близок к Кеннеди, оказался весьма влиятельной персоной в Бостоне. Каждый вечер с 6:45 до 7:00 он выходил в эфир и читал розарий. Добродетельные ирландские католики издавна его любили.
И вот я сижу за студийным пультом, а кардинал Кушинг – у себя во дворце или хрен его знает, где он там живет. Мы с ним на связи по телефонной линии. Сегодня вечером он читает «Пять скорбных тайн». Прежде чем начать, он всегда немного рассказывает о жизни Бостонской епархии. Этим вечером он заводит разговор о «Малых сестрах бедных»[66]. «„Малые сестры бедных“ из года в год самоотверженно трудятся в больницах Бостона, где дети с хроническими заболеваниями…» Увлекшись чудесными святыми малыми сестрами, он слишком поздно вспоминает о «Пяти скорбных тайнах».
И вот уже почти семь, а Его Высокопреосвященство только приступает к третьей скорбной тайне. («Венчание тернием Господа нашего», если это кому-то интересно.) Я должен принять ответственное решение. Ровно в семь выходит выпуск новостей, который спонсирует «Алка-Зельтцер». «Алка-Зельтцер» и «Эн-би-си» против кардинала Кушинга и двух последних скорбных тайн? Тоже мне, бином Ньютона. Я прерываю трансляцию. Отключаю кардинала.