Джордж Грот – История Греции. Том 8 (страница 7)
Однако сразу после разрыва переговоров сатрап предпринял шаг, призванный окончательно разрушить надежды афинян на персидскую помощь. Хотя он придерживался политики не оказывать решающей поддержки ни одной из сторон и лишь затягивать войну, чтобы ослабить обе, он начал опасаться, что зашел слишком далеко в ущемлении пелопоннесцев, которые уже два месяца бездействовали на Родосе, поставив свои корабли на берег. У него не было действующего договора с ними, так как Лих отверг два предыдущих соглашения, и он не предоставлял им жалованья или провианта. Его подкупы офицеров пока сдерживали войско, но неясно, как такое большое количество людей находило пропитание. [25] Теперь же он узнал, что их терпение иссякло, и они, вероятно, дезертируют, начнут грабить побережье его сатрапии или, быть может, пойдут на отчаянную битву с афинянами. Опасаясь этого, он счел необходимым возобновить контакт с ними, выплатить жалованье и заключить третье соглашение, которое ранее отказался обсуждать в Книде. Поэтому он отправился в Кавн, вызвал пелопоннесских командиров в Милет и заключил с ними близ города договор следующего содержания:
«В тринадцатый год царствования Дария, при эфоре Алексиппиде в Лакедемоне, лакедемоняне и их союзники заключили с Тисса [стр. 24] ферном, Гиераменом и сыновьями Фарнака соглашение относительно дел царя, лакедемонян и их союзников. Земля царя, сколько ее есть в Азии, должна принадлежать царю. Пусть царь распоряжается своей землей, как пожелает. Лакедемоняне и их союзники не должны приближаться к земле царя с враждебными намерениями, равно как и царь – к земле лакедемонян и их союзников. Если кто-либо из лакедемонян или их союзников приблизится к земле царя с враждебными намерениями, лакедемоняне и их союзники должны воспрепятствовать ему; если кто-либо с земли царя приблизится к лакедемонянам или их союзникам с враждебными намерениями, царь должен воспрепятствовать ему. Тиссаферн должен обеспечивать жалованье и содержание для ныне присутствующего флота по установленной ставке до прибытия царского флота; после этого лакедемоняне могут, если пожелают, содержать свой флот самостоятельно или, если предпочтут, Тиссаферн будет предоставлять содержание, а по окончании войны лакедемоняне вернут ему полученное. После прибытия царского флота оба флота должны вести войну совместно, как будет решено Тиссаферном, лакедемонянами и их союзниками. Если они пожелают заключить мир с афинянами, это должно быть сделано только по общему согласию.» [26]
При сравнении этой третьей конвенции с двумя предыдущими мы видим, что теперь не оговаривается никакая территория, кроме континентальной Азии, которая безоговорочно закрепляется за царём, разумеется, вместе со всеми проживающими на ней греческими поселенцами. Однако благодаря дипломатической уловке условия договора подразумевают, что это не вся территория, на которую царь может претендовать, хотя ничего не говорится о возможных остальных землях. [27]
Далее, в этой третьей конвенции упоминаются Фарнабаз, сын Фарнака, со своей сатрапией Даскилий, и Гиерамен с его областью, чьи размеры и местоположение нам неизвестны; тогда как в предыдущих [p. 25] договорах не фигурировал ни один сатрап, кроме Тиссаферна. Мы должны помнить, что пелопоннесский флот включал те двадцать семь триер, которые Каллигейт специально перевёз для помощи Фарнабазу; поэтому последний теперь естественным образом стал участником общих военных действий.
В-третьих, здесь впервые мы встречаем официальное заявление о персидском флоте, который должен быть приведён в качестве подкрепления для пелопоннесцев. Это было обещание, которое сатрап теперь излагал более откровенно, чем раньше, чтобы обмануть их и ослабить недоверие, которое они начали испытывать к его искренности. Оно служило временной цели удержать их от немедленных отчаянных действий, враждебных его интересам, чего он и добивался. Поэтому, возобновляя выплаты на данный момент, он делал вид, что занят приказами и приготовлениями для флота из Финикии. [28]
Пелопоннесскому флоту было приказано покинуть Родос. Однако перед тем как он покинул остров, туда прибыли послы из Эретрии и Оропа; последний, находившийся на северо-восточной границе Аттики, хотя и защищался афинским гарнизоном, недавно был внезапно захвачен беотийцами. Потеря Оропа значительно облегчила возможность отпадения Эвбеи; и эти послы пришли просить помощи у пелопоннесского флота, чтобы поддержать остров в этом замысле. Однако пелопоннесские командующие считали себя обязанными в первую очередь помочь пострадавшим на Хиосе, к которому они и направились. Но едва они миновали Триопийский мыс, как увидели афинскую эскадру с Халки, следившую за их передвижениями. Хотя ни одна из сторон не желала генерального сражения, они ясно видели, что афиняне не позволят им пройти мимо Самоса и добраться до Хиоса без боя. Поэтому, отказавшись от плана помощи Хиосу, они снова сосредоточили свои силы в Милете, в то время как афинский флот также вновь собрался на Самосе. [29] Это произошло около конца марта 411 г. до н. э., когда оба флота вернулись на позиции, которые занимали четырьмя месяцами ранее. [p. 26]
После разрыва с Алкивиадом и особенно после этого явного примирения Тиссаферна с пелопоннесцами Писандр и олигархические заговорщики на Самосе должны были пересмотреть свой план действий. Они не начали бы это движение изначально, если бы не были подстрекаемы Алкивиадом и не получили от него обманчивую иллюзию персидского союза, чтобы обмануть и парализовать народ. У них, конечно, было достаточно мотивов, исходя из личных амбиций, чтобы начать это самостоятельно, без Алкивиада; но без надежд – одинаково полезных для их целей, ложных или истинных, – связанных с его именем, у них не было бы шансов сделать первый шаг. Однако теперь этот первый шаг был сделан до того, как обманчивые ожидания персидского золота рассеялись. Афинский народ привык к мысли о свержении своей конституции в обмен на определённую цену: оставалось заставить их под угрозой меча, не платя этой цены, согласиться на то, на что они уже дали согласие. [30]
Более того, лидеры заговора чувствовали себя уже скомпрометированными, так что отступать было небезопасно. Они привели в движение своих сторонников в Афинах, где система убийственного запугивания, хотя известия об этом ещё не дошли до Самоса, уже была в полном разгаре: поэтому они чувствовали себя вынужденными продолжать, как единственный шанс сохранить себя. В то же время все те слабые намёки на общественную пользу в виде персидского союза, которые изначально прилагались к этому плану и которые могли привлечь некоторых робких патриотов, теперь полностью исчезли; и оставалась лишь голая, эгоистичная и беспринципная схема амбиций, не только разрушавшая свободу Афин внутри, но и ослаблявшая и ставившая под угрозу их перед внешним врагом в момент, когда вся их сила едва ли была достаточна для борьбы. Заговорщики решили продолжать, несмотря ни на какие риски, как в разрушении конституции, так и в ведении внешней войны. Большинство из них были богатыми людьми, и они были готовы, как отмечает Фукидид, оплачивать расходы из собственных средств, поскольку теперь боролись не за свою страну, а за собственную власть и выгоду. [31]
Они не теряли времени и приступили к исполнению сразу после возвращения на Самос с неудачной встречи с Алкивиадом. Отправив Писандра с пятью послами обратно в Афины, чтобы завершить начатое там, а остальных пятерых – для олигархизации зависимых союзников, они организовали все свои партийные силы в армии и начали принимать меры для подавления демократии на самом Самосе.
Эта демократия была результатом насильственной революции, осуществлённой около десяти месяцев назад с помощью трёх афинских триер. С тех пор она удерживала Самос от восстания, подобного Хиосу; теперь она стала средством сохранения демократии в самих Афинах. Сторонники Писандра, обнаружив, что она является непреодолимым препятствием для их планов, сумели переманить на свою сторону часть ведущих самосцев, находившихся у власти. Триста из них, те самые, что десять месяцев назад подняли оружие, чтобы свергнуть существовавшую олигархию, теперь вступили в заговор вместе с афинскими олигархами, чтобы свергнуть самосскую демократию и захватить власть для себя. Новый союз был скреплён и освящён, согласно истинно олигархической практике, убийством без суда, или убийством, для которого подходящая жертва оказалась под рукой.
Афинянин Гипербол, который был подвергнут остракизму несколько лет назад коалицией Никия и Алкивиада вместе с их сторонниками, – остракизован, как говорит Фукидид, не из-за страха перед его властью и влиянием, а из-за его низкого характера и позора для города, и таким образом остракизован в результате злоупотребления институтом, – теперь проживал на Самосе. Поскольку он не был самосцем и к тому же находился в изгнании последние пять или шесть лет, он не мог иметь никакой власти ни на острове, ни в армии, и поэтому его смерть не служила никакой перспективной [p. 28] цели. Но он олицетворял демагогическое и обвинительное красноречие демократии, контроль над должностными преступлениями; так что он стал общим объектом ненависти для афинских и самосских олигархов. Некоторые из афинских заговорщиков во главе с Харином, одним из стратегов, совместно с самосскими заговорщиками схватили Гипербола и убили его, по-видимому, вместе с некоторыми другими жертвами. [32]