Джордж Грот – История Греции. Том 8 (страница 12)

Тем временем послы вернулись с Самоса в Афины, привезя Четырёмстам неприятную весть о полном провале их миссии у флота. Незадолго до этого, как выяснилось, некоторые триерархи, служившие у Геллеспонта, – Эратосфен, Ятрокл и другие, – также вернулись в Афины; они пытались направить свою эскадру на поддержку олигархического заговора, но были остановлены и изгнаны непреклонной демократией своих же моряков [73]. Если в Афинах расчёты этих [стр. 57] заговорщиков превзошли все ожидания, то везде else они полностью провалились – не только на Самосе и во флоте, но и среди союзных городов. Когда Писандр покинул Самос для завершения олигархического переворота даже без Алквиада, он и другие объехали многие подвластные города и произвели там аналогичные перевороты в надежде привязать их к новой афинской олигархии. Но эти ожидания, как предсказывал Фриних, нигде не оправдались. Новые олигархии лишь сильнее захотели полной автономии, чем прежние демократии. Особенно на Фасосе изгнанники, долгое время жившие на Пелопоннесе, были возвращены, и начались активные приготовления к восстанию – строились новые укрепления и триеры [74]. Вместо усиления контроля над морской империей Четыреста лишь ослабили его, а открытая враждебность флота на Самосе не только разрушила их надежды за границей, но и сделала их положение дома крайне шатким.

С того момента, как сообщники Антифонта узнали от прибывшего Хэрея о провозглашении демократии на Самосе, среди них самих начались раздоры, недоверие и тревога, а также убеждение, что олигархия удержится только с помощью пелопоннесского гарнизона в Афинах. Пока Антифонт и Фриних, главные руководители большинства Четырёхсот, отправляли послов в Спарту для заключения мира (эти послы так и не доехали, будучи схвачены паралами и отправлены пленниками в Аргос, как уже упоминалось) и строили особый форт у Этионеи – выступающей дамбы, сужавшей и контролировавшей с северной стороны узкий вход в Пирей, – внутри самих Четырёхсот возникла оппозиционная меньшинственная группа, притворявшаяся сторонниками народа, среди которой выделялись Терамен и Аристократ [75].

Хотя эти люди активно участвовали в заговоре с самого начала, теперь они горько разочаровались в результате. Лично их влияние среди коллег уступало влиянию Писандра, Каллесхра, Фриниха и других; а коллективная власть Четырёхсот сильно обесценилась из-за потери империи и отчуждения самосского флота, что лишь увеличило её опасность. Теперь среди успешных заговорщиков начались раздоры: каждый вступил в заговор с безграничными личными амбициями, рассчитывая сразу занять первое место в новом олигархическом органе. В демократии, замечает Фукидид, борьба за власть вызывает у проигравших меньше острой неприязни и чувства несправедливости, чем в олигархии, ибо неудачники легче мирятся с неблагоприятным решением большой разнородной массы неизвестных граждан, но злятся, когда их оттесняют несколько известных товарищей, их же соперников и равных. Более того, в момент, когда олигархия честолюбцев только что возвысилась на руинах демократии, каждый заговорщик преувеличенно ожидает своего возвышения; каждый считает себя вправе сразу стать первым в этом органе и недоволен, если его просто ставят наравне с остальными [76]. [стр. 59]

Таковы были чувства разочарованного честолюбия, смешанные с унынием, которые возникли среди меньшинства Четырёхсот сразу после известия о провозглашении демократии на Самосе. Терамен, лидер этого меньшинства, – человек острого честолюбия, умный, но непостоянный и вероломный, не менее готовый предать свою партию, чем свою страну, хотя и менее склонный к крайним злодеяниям, чем многие его олигархические товарищи, – начал искать предлог, чтобы отмежеваться от рискованного предприятия. Воспользовавшись иллюзией, которую сами Четыреста поддерживали насчёт фиктивных Пяти тысяч, он настаивал, что, поскольку опасности для новой власти оказались серьёзнее, чем ожидалось, необходимо популяризировать партию, превратив этих Пять тысяч из вымышленных в реальных [77]. Эта оппозиция, и без того опасная, стала ещё смелее и отчётливее, когда вернулись послы с Самоса с рассказом о приёме, оказанном им флотом, и о ответе, переданном от имени флота, в котором Алквиад приказывал Четырёмстам немедленно распуститься, но в то же время одобрял конституцию Пяти тысяч вместе с восстановлением старого совета. Немедленное включение Пяти тысяч стало бы встречным шагом к армии, и были надежды, что на этой основе можно достичь компромисса и примирения, о котором сам Алквиад говорил как о возможном [78]. Кроме формального ответа, послы, [стр. 62] несомненно, привезли известия о ярости флота и его неудержимом стремлении (сдерживаемом лишь Алквиадом) немедленно вернуться и спасти Афины от Четырёхсот. Это усилило убеждение, что их власть долго не продержится, и пробудило честолюбие у других, помимо Терамена, возглавить народную оппозицию против неё от имени Пяти тысяч [79].

Против этой народной оппозиции Антифонт и Фриних [стр. 63] всеми силами старались удержать большинство Четырёхсот, сохраняя свою власть без уступок. Они ни в коем случае не собирались исполнять требование превратить фиктивных Пять тысяч в реальность. Они хорошо понимали, что включение такого числа участников [80] равносильно демократии и, по сути, если не по форме, уничтожит их власть. Теперь они зашли слишком далеко, чтобы отступать безопасно; а угрожающая позиция Самоса и растущая оппозиция дома, как внутри их круга, так и вне его, лишь подталкивали их ускорить переговоры о мире со Спартой и обеспечить введение спартанского гарнизона.

С этой целью сразу после возвращения послов с Самоса два самых видных лидера, Антифонт и Фриних, вместе с десятью другими коллегами поспешили в Спарту, готовые купить мир и обещание спартанской помощи почти любой ценой. Одновременно строительство крепости у Этионеи велось с удвоенным рвением – под предлогом защиты входа в Пирей от флота с Самоса, если тот исполнит свою угрозу, но с истинной целью ввести туда лакедемонский флот и армию. Для этого были созданы все условия. Северо-западный угол укреплений Пирея, к северу от гавани и её входа, был отрезан поперечной стеной, идущей на юг до соединения с гаванью; от южного конца этой стены, под углом к ней, была возведена новая стена, обращённая к гавани и доходившая до конца мола, сужавшего вход в гавань с северной стороны, где она соединялась с северной стеной Пирея. Таким образом, была создана отдельная цитадель, защищённая от атак как из Пирея, так и из гавани, снабжённая собственными широкими воротами и калитками, а также удобствами для впуска врага [81]. Новая поперечная стена пересекала огромный портик – самый большой в Пирее, – и большая его часть оказалась внутри новой цитадели. Было приказано хранить всё зерно, как уже имеющееся, так и будущее, именно там и продавать его оттуда. Поскольку Афины существовали почти исключительно за счёт зерна, ввозимого из Эвбеи и других мест после постоянной оккупации Декелеи, Четыреста таким образом получили контроль над всем продовольствием граждан, а также над входом в гавань – либо для впуска спартанцев, либо для исключения флота с Самоса [82].

Хотя Терамен, сам будучи одним из стратегов, назначенных Четырьмястами, вместе со своими сторонниками обвинял эту новую цитадель в измене, большинство Четырёхсот стояло на своём, и строительство быстро продвигалось под надзором стратега Алексикла, одного из самых ярых олигархов [83]. Таково было привычное повиновение афинян установленной власти, даже когда подозрения о её истинных целях были сильны, – и так велик был страх перед предполагаемыми Пятью тысячами невидимых сторонников, готовых поддержать Четырёхсот, – что народ и даже вооружённые гоплиты продолжали работать на строительстве. К моменту возвращения Антифонта и [стр. 65] Фриниха из Спарты цитадель, хоть и недостроенная, была уже пригодна для обороны. Они отправились туда, готовые сдать всё – не только флот, но и сам город, – и купить личную безопасность, отдав Пирей лакедемонцам [84]. Однако с удивлением читаем, что последние не согласились заключить договор и проявили лишь нерешительность перед этим золотым шансом. Если бы Алквиад по-прежнему играл на их стороне, как год назад перед восстанием Хиоса, – если бы у них были энергичные лидеры, способные направить их на активное сотрудничество с изменой Четырёхсот, которые в этот момент сочетали и желание, и возможность отдать Афины в их руки при минимальной поддержке, – они могли бы сокрушить своего великого врага дома, прежде чем флот с Самоса успел бы прийти на помощь.

Учитывая, что Афины были спасены от захвата лишь медлительностью и глупостью спартанцев, можно понять, что у флота на Самосе были веские причины для их прежнего стремления вернуться, и что Алквиад, противясь этому, рисковал невероятно, и лишь невероятная удача спасла его. Почему лакедемоняне бездействовали и на Пелопоннесе, и в Декелее, когда Афины были преданы и находились на грани краха, – остаётся загадкой: возможно, осторожность эфоров заставила их усомниться в Антифонте и Фринихе из-за чрезмерности их уступок. Всё, что они пообещали, – это то, что лакедемонский флот из сорока двух триер, частично из Тарента и Локр, готовящийся отплыть из Ласа в Арголидском заливе на призыв недовольной партии на Эвбее, отклонится от курса и будет держаться близ Эгины и Пирея, готовый воспользоваться любой возможностью для атаки, предоставленной Четырьмястами [85]. [стр. 66]