Джордж Грот – История Греции. Том 8 (страница 11)
Следуя этому решению – защищать демократию и продолжать войну любой ценой, – солдаты предприняли беспрецедентный шаг. Понимая, что больше не могут принимать приказы от олигархов в Афинах, они объявили себя самостоятельным сообществом и собрались как граждане, чтобы выбрать новых стратегов и триерархов. Некоторые из прежних командиров были смещены как ненадёжные; вместо них избрали других, особенно Фрасибула и Фрасилла. Собрание было не только для выборов – это была сцена единодушия, патриотизма и решимости. Войско чувствовало, что оно – настоящие Афины: защитники конституции, хранители империи, оплот против заговорщиков, захвативших власть.
«Город от нас отрёкся, – провозгласил Фрасибул, – но пусть это не ослабляет наш дух: их меньше, а мы – сила, способная существовать самостоятельно. У нас весь флот, мы можем получать подати с союзников так же, как если бы действовали из Афин. У нас верный Самос, вторая после Афин мощь, служащий нам базой. Мы даже лучше обеспечены, чем те, кто в городе, ведь только наше присутствие здесь держит Пирей открытым. Если они не восстановят демократию, мы отрежем их от моря быстрее, чем они нас. Что теперь даёт нам город? Почти ничего. Мы ничего не потеряли с их отпадением. Они не платят нам жалования, не посылают даже советов – главного преимущества города перед лагерем. [60] Мы здесь – лучшие советчики, чем они, ведь они предали конституцию, а мы её защищаем. Алкивиад, если мы обеспечим его возвращение, добьётся персидского союза. А если всё провалится – наш флот даст нам убежище в избытке».
Эта речь Фрасилла и Фрасибула вдохновила войско, подняв дух, достойный их предков, бежавших на Саламин при Ксерксе. Желание вернуть демократию и победить пелопоннесцев слилось в едином порыве, сметая даже сопротивление меньшинства, склонного к олигархии. Но был и третий импульс – возвращение Алкивиада, человека полезного, но привносящего дух эгоизма и лжи, чуждый возвышенным чувствам, царившим на Самосе. [61]
Этот изгнанник первым начал олигархический заговор, ослабивший Афины в разгар войны и едва не погубивший их, если бы не внезапный подъём духа на Самосе. Обманув заговорщиков перспективой персидской помощи, он затем порвал с ними, когда пришло время исполнять обещания, но сделал это так, что иллюзия его влияния сохранилась. Теперь, когда возвращение через олигархию стало невозможным, он стал её врагом, отбросив месть демократии за изгнание. Как верно сказал о нём Фриних, [62] он использовал любую сторону для своих целей.
Узнав о событиях на Самосе, Алкивиад связался с Фрасибулом и демократами, повторив те же обещания персидской помощи в обмен на своё возвращение – но уже без требования отмены демократии. Фрасибул и другие либо поверили ему, либо решили, что даже призрачный шанс на персидский союз стоит попытки. Это могло поднять дух солдат, а возвращение Алкивиада теперь не требовало отказа от демократии.
Однако лишь после долгих дебатов [64] Фрасибул убедил войско проголосовать за безопасность и возвращение Алкивиада. Как афинские граждане, солдаты не хотели отменять приговор, вынесенный демократическим судом за нечестие и измену. Но голосование прошло, Фрасибул привёз Алкивиада на Самос, и тот предстал перед собранием. Гибкий изгнанник, яростно клеймивший демократию в Спарте и в переписке с олигархами, теперь идеально подстроился под настроение демократического войска. Он начал с сожаления о своём изгнании, виня в нём не несправедливость сограждан, а свою злую судьбу. [65] Затем перешёл к текущим делам, уверенно пообещав персидский союз и раздувая своё влияние на Тиссаферна. Сатрап, утверждал он, пообещал не оставить афинян без жалования, даже если придётся потратить последнюю дарику или переплавить серебряный трон. Единственное условие – возвращение Алкивиада как гаранта. Более того, он приведёт финикийский флот из Аспенда вместо того, чтобы отдать его пелопоннесцам.
Если в переговорах с Писандром Алкивиад требовал отмены демократии для доверия царя, теперь это условие исчезло. Но несмотря на новую ложь и смену позиции, его речь имела успех. Она устрашала олигархов, возвышала его в глазах войска и сеяла раздор между спартанцами и Тиссаферном. Слушатели, охваченные жаждой свергнуть Четырёхсот и победить пелопоннесцев, не стали вникать в детали. В порыве энтузиазма они избрали его стратегом наряду с Фрасибулом, укрепив надежды на победу.
Однако, обольщённые перспективой персидской помощи, многие заговорили о походе на Пирей для спасения Афин. Алкивиад, зная, что его обещания – обман, решительно отговорил их, указав, что это оставит Ионию без защиты. После собрания он снова отправился к Тиссаферну – якобы для выполнения договорённостей.
Фактически освобождённый от изгнания, Алкивиад начал новую игру. Сначала он играл за Афины против Спарты, затем за Спарту против Афин, потом за Тиссаферна против обоих, а теперь снова за Афины. Но на деле он всегда играл только за себя. Теперь он стремился создать видимость близости с Тиссаферном, чтобы впечатлить афинян, повысить свою значимость в глазах персов и посеять раздор между ними и пелопоннесцами. В этой тройной игре он преуспел, особенно в последнем. [66]
Вскоре после его возвращения на Самос прибыли десять послов от Четырёхсот, задержавшиеся из-за страха перед реакцией на рассказ Хэрея. [67] Их едва выслушали – толпа требовала смерти «убийц демократии». Когда наступила тишина, послы заявили, что переворот был ради спасения города и экономии средств, что Четыреста не предатели (иначе сдали бы Афины Агису), что полноправных граждан теперь Пять тысяч, а не Четыреста, и что слухи о репрессиях – ложь. [69]
Но их оправдания не смягчили войско. Гнев и страх перед олигархами были так сильны, что снова заговорили о походе на Пирей. Алкивиад, уже однажды отвергший эту идею, снова выступил против. Лишь его авторитет, поддержанный Фрасибулом, предотвратил роковой шаг. [70] Затем он ответил послам от имени войска: «Мы не против Пяти тысяч, но Четыреста должны уйти, вернув Совет Пятисот. Мы благодарны за экономию, но главное – не сдаваться врагу. Если город устоит, мы помиримся. Если погибнет одна из сторон – другой не с кем будет мириться». [71]
С этим ответом он отпустил послов; флот, нехотя, отказался от своего желания плыть к Афинам. Фукидид особо подчеркивает огромную услугу, которую тогда Алквиад оказал своей родине, предотвратив план, который оставил бы всю Ионию и Геллеспонт беззащитными перед пелопоннесцами. Его совет, несомненно, оказался удачным в итоге; однако если мы рассмотрим ситуацию на тот момент, когда он его дал, то усомнимся, не противоречил ли он все же расчетам благоразумия и не был ли импульс флота более оправдан. Ибо что мешало Четырёмстам заключить мир со Спартой и ввести в Афины лакедемонский гарнизон, чтобы удержать свою власть? Даже без амбиций это был их лучший, если не единственный, шанс на спасение; и вскоре мы увидим, что они попытались это сделать, но потерпели неудачу отчасти из-за мятежа, поднявшегося против них в Афинах, но в основном из-за глупости самих лакедемонян. Алквиад не мог всерьёз полагать, что Четыреста подчинятся его ультиматуму, переданному через послов, и добровольно откажутся от власти. Но если они оставались хозяевами Афин, кто мог предсказать их действия – особенно после этого объявления враждебности с Самоса – не только в отношении внешнего врага, но и в отношении родственников отсутствующих солдат? Если мы посмотрим как на законные опасения солдат, неизбежные, пока их родные были в такой опасности и почти парализующие их рвение в войне за границей из-за полной неопределённости насчёт дел дома, – так и на риск непоправимой общественной катастрофы, даже большей, чем потеря Ионии, – предательства Афин врагу, – мы склонимся к выводу, что порыв флота был не только естественен, но и основывался на более трезвой оценке реальных шансов, и что Алквиаду просто повезло в рискованной авантюре. А если вместо реальных шансов мы рассмотрим те, которые Алквиад изобразил и на которые флот поверил по его авторитету – а именно, что финикийский флот был уже близок, чтобы действовать против лакедемонян в Ионии, – мы ещё больше проникнемся сочувствием к их стремлению вернуться для защиты. Алквиад имел преимущество перед всеми остальными просто потому, что знал о своей лжи.
На том же собрании появились послы из Аргоса, предложившие признание и помощь афинскому Демосу на Самосе. Они прибыли на афинской триере, управляемой паралами, которые доставили Хэрея на паралии с Самоса в Афины, а затем были переведены на обычное военное судно и отправлены крейсировать у Эвбеи. Однако позже им было приказано доставить Лесподия, Аристофонта и Мелесия [72] как послов Четырёхсот в Спарту. Но при переходе через Арголидский залив, вероятно следуя приказу высадиться в Прасиях, они восстали против олигархии, отплыли в Аргос и там сдали трёх послов, активно участвовавших в заговоре Четырёхсот, в качестве пленников. Перед отплытием на Самос они по просьбе аргивян взяли с собой их послов, которых Алквиад отпустил с благодарностью и надеждой, что их помощь будет готова, когда потребуется.