Джордж Грот – История Греции. Том 7 (страница 8)

Это одобрение должно было быть получено от «Четырёх Советов Беотии» – органов, чьё устройство неизвестно. Но они обычно проявляли такую пассивность и покорность, что беотархи, рассчитывая на их согласие как на само собой разумеющееся, даже без полного изложения причин, строили свои планы соответственно. [39] Они предложили этим четырём Советам резолюцию в общих выражениях, уполномочивающую их от имени Беотийского союза обмениваться клятвами о союзе с любым греческим городом, готовым заключить договор на взаимовыгодных условиях: их конкретной целью, как они заявили, был союз с коринфянами, мегарцами и фракийскими халкидянами для взаимной защиты, а также для войны и мира с другими только по общему согласию. Они не ожидали сопротивления со стороны Советов в этом вопросе, поскольку их связи с Коринфом всегда были тесными, а положение четырёх названных сторон было одинаковым – все они отвергали недавний мир. Однако резолюция была намеренно сформулирована в самых общих выражениях, чтобы впоследствии она могла уполномочить их пойти дальше и заключить союз Беотии и Мегары с Аргосом; однако эта дальнейшая цель пока скрывалась, поскольку союз с Аргосом был новшеством, способным удивить и встревожить Советы. Этот манёвр, искусно рассчитанный на то, чтобы заманить эти органы в ловушку одобрения мер, о которых они и не помышляли, иллюстрирует способ, которым олигархическая исполнительная власть могла обходить ограничения, призванные контролировать её действия. Но беотархи, к своему изумлению, потерпели поражение уже в начале: Советы даже не захотели слышать о союзе с Коринфом, настолько они боялись оскорбить Спарту особыми связями с городом, который от неё отпал. [стр. 26] Беотархи также не сочли безопасным раскрывать свои переговоры с Клеобулом и Ксенаресом или сообщать Советам, что весь план исходил от влиятельной партии в самой Спарте. Соответственно, при таком формальном отказе со стороны Советов дальнейшие действия стали невозможны. Коринфские и халкидские послы покинули Фивы, а обещание отправить беотийских послов в Аргос осталось невыполненным. [40] Но антиафинские эфоры в Спарте, хотя и потерпели неудачу в своих планах заключить аргосский союз через посредничество беотийцев, не меньше настаивали на своих притязаниях относительно Панакта. Эта крепость – пограничное укрепление в горной цепи между Аттикой и Беотией, по-видимому, на беотийской стороне от Филы, на или вблизи прямой дороги из Афин в Фивы, проходившей через Филы [41] – была афинским владением, пока за шесть месяцев до мира не была предательски сдана беотийцам. [42] Особая статья договора между Афинами и Спартой предписывала её возвращение Афинам; и теперь лакедемонские послы были отправлены с особой миссией в Беотию, чтобы потребовать от беотийцев передачи Панакта, а также афинских пленных, дабы, предложив это Афинам, склонить их к возвращению Пилоса. Беотийцы отказались выполнить эту просьбу, если только Спарта не заключит с ними отдельный союз, как она сделала с афинянами. Однако спартанцы были связаны своим соглашением с последними – либо по букве договора, либо по его общепризнанному смыслу – не вступать в новые союзы без их согласия. Но они страстно желали завладеть Панактом; а перспектива разрыва с Афинами, вместо того чтобы их остановить, была именно тем, чего добивались Клеобул и Ксенарет. Под влиянием этих настроений лакедемоняне согласились и принесли клятву о заключении особого союза с Беотией. Однако беотийцы, вместо того чтобы передать Панакт, как обещали, немедленно разрушили крепость до основания, ссылаясь на какие-то древние [p. 27] клятвы, которыми обменялись их предки с афинянами, о том, что окрестности этой крепости должны оставаться без постоянного населения, как нейтральная пограничная полоса, открытая для общего выпаса.

Эти переговоры, продолжавшиеся всю зиму, завершились заключением союза и разрушением Панакта в начале весны, примерно в середине марта. И в то время как спартанские эфоры, казалось, добились своего в Беотии, они были приятно удивлены неожиданной поддержкой своих планов с другой стороны. В Спарту прибыло посольство из Аргоса с просьбой возобновить только что истёкший мир. Аргосцы убедились, что не продвигаются в расширении своего нового союза, а недавнее разочарование с беотийцами лишило их надежд на осуществление амбициозных планов гегемонии в Пелопоннесе. Но когда они узнали, что лакедемоняне заключили отдельный союз с беотийцами и что Панакт был разрушен, их разочарование сменилось настоящей тревогой за будущее. Естественно предположив, что этот новый союз не мог быть заключён без согласия Афин, они истолковали всё происходящее как признак того, что Спарта убедила беотийцев принять мир с Афинами, а разрушение Панакта – как компромисс, чтобы избежать споров о владении. Под влиянием этого убеждения – вполне разумного, учитывая, что оба правительства, олигархические и скрытные, не предоставили никаких дополнительных доказательств своих истинных намерений – аргосцы увидели себя исключёнными из союза не только с Беотией, Спартой и Тегеей, но и с Афинами, которые до сих пор казались им надёжным союзником в случае войны со Спартой. Не теряя времени, они отправили Евстрофа и Эсона, двух аргосцев, пользовавшихся уважением в Спарте и, возможно, бывших её проксенами, чтобы добиться возобновления истекающего перемирия и выторговать наилучшие условия.

Для лакедемонских эфоров это предложение было крайне выгодным – именно того, чего они тайно добивались. Начались переговоры, в ходе которых аргосские послы сначала предложили передать спорное [p. 28] владение Фиреей на арбитраж. Однако их требование было встречено категорическим отказом: лакедемоняне не желали вступать в такие обсуждения и настаивали на простом возобновлении мира. В конце концов аргосские послы, страстно желавшие оставить вопрос о Фирее открытым, так или иначе, убедили лакедемонян согласиться на следующее необычное условие. Мир между Афинами и Спартой заключался на пятьдесят лет; но если в любой момент этого срока, исключая периоды эпидемий или войны, одной из сторон покажется удобным решить спор о правах на Фирею поединком избранных бойцов равного числа, это будет разрешено. Поединок должен был происходить на территории самой Фиреи, а победителям запрещалось преследовать побеждённых за пределы бесспорной границы. Стоит вспомнить, что примерно за сто двадцать лет до этих событий уже был подобный поединок между тремя сотнями бойцов с каждой стороны, в котором, несмотря на отчаянную храбрость обеих сторон, победа – а с ней и спорное право – так и остались неопределёнными. Предложение аргосцев возрождало эту старую практику судебного поединка; однако настолько изменился греческий образ мысли за прошедшее время, что теперь это казалось совершенной нелепостью даже лакедемонянам – самым консервативным из греков. [43] Но поскольку на практике они ничего не теряли, соглашаясь на столь расплывчатое условие, и крайне стремились уладить отношения с Аргосом в преддверии разрыва с Афинами, они в конце концов приняли это требование, составили договор и вручили его послам для передачи в Аргос. Для вступления договора в силу требовалось формальное одобрение и ратификация аргосским народным собранием; если бы это было получено, послов приглашали вернуться в Спарту на [p. 29] праздник Гиакинфий и там совершить обряд клятв.

В этом странном переплетении целей и интересов спартанские эфоры, казалось, добились всего: дружбы с Аргосом, разрыва с Афинами и одновременно – благодаря владению Панактом – возможности добиться от Афин уступки Пилоса. Однако их позиция была ещё непрочной. Когда их послы – Андромед и двое его коллег – прибыли в Беотию, чтобы отправиться в Афины и вести переговоры о Панакте (в то время как Евстроф и Эсон вели переговоры в Спарте), они впервые обнаружили, что беотийцы вместо того, чтобы выполнить обещание и передать Панакт, сравняли его с землёй. Это был серьёзный удар по их шансам на успех в Афинах. Тем не менее Андромед отправился туда, взяв с собой всех афинских пленных, находившихся в Беотии. Он вернул их Афинам, одновременно объявив о разрушении Панакта как о свершившемся факте. Панакт, как и пленные, таким образом, был возвращён, утверждал он, ведь афиняне теперь не найдут там ни единого врага – и он потребовал уступки Пилоса в обмен. [44]

Но вскоре он понял, что предел афинской уступчивости был достигнут. Вероятно, именно тогда в Афинах впервые стало известно о заключённом отдельно союзе между Спартой и Беотией, поскольку действия этих олигархических правительств обычно держались в тайне, а в данном случае был особый мотив скрывать этот союз до завершения обсуждения вопроса о Панакте и Пилосе. И этот союз, и разрушение Панакта вызвали у афинян сильнейшее негодование и гнев, которые, вероятно, лишь усилились, а не смягчились из-за уверток Андромеда, утверждавшего, что разрушение крепости равнозначно её возвращению, исключает дальнейшее пребывание там врага и тем самым полностью удовлетворяет условиям договора. Всё это усугублялось ещё и воспоминанием о других невыполненных пунктах соглашения. Прошёл уже целый год, наполненный, говоря современным языком, бесконечными нотами и протоколами, однако ни одно из [стр. 30] условий, выгодных Афинам, так и не было выполнено, за исключением возвращения пленных, которых, судя по всему, было немного. В то же время сами Афины сделали Спарте ключевую уступку, от которой зависело почти всё. Долго копившееся негодование, достигшее предела после миссии Андромеда, вылилось в резчайший отпор и выговор ему и его коллегам. [45]