Джордж Грот – История Греции. Том 7 (страница 7)
Новая лига, включавшая Аргос, Коринф, Элиду и Мантинею, к тому времени приобрела такую силу и уверенность, что аргосцы и коринфяне отправили совместное посольство в Тегею, чтобы добиться присоединения этого города, казавшегося, по-видимому, [p. 20] самым могущественным в Пелопоннесе после Спарты и Аргоса. Какие у них были основания рассчитывать на успех, нам неизвестно. Сам факт присоединения Мантинеи к Аргосу, казалось, должен был удержать Тегею, как соперничающую аркадскую державу, от аналогичного шага: так и произошло, ибо тегейцы решительно отвергли предложение, не преминув заявить, что во всем будут верны Спарте.
Коринфяне были сильно обескуражены этим отказом, которого они никак не ожидали, поскольку до сих пор заблуждались, принимая общие выражения недовольства Спартой за признак того, что им удастся перевести почти всех союзников под власть Аргоса. Теперь они начали отчаиваться в дальнейшем расширении аргосского влияния и даже сочли свое положение ненадежным со стороны Афин: с ними не было мира, а, присоединившись к Аргосу, они лишились поддержки Спарты и всего ее союза, включая Беотию и Мегару.
В этой затруднительной ситуации они обратились к беотийцам, снова умоляя их присоединиться к аргосскому союзу: просьба, уже однажды отвергнутая и вряд ли теперь исполнимая, но призванная подготовить почву для другого, более важного предложения. Они просили беотийцев сопроводить их в Афины и добиться для них перемирия, расторжимого с предупреждением за десять дней, подобного тому, какое было у самих беотийцев. В случае отказа их также просили расторгнуть собственное соглашение и не заключать нового без участия коринфян.
Беотийцы согласились лишь отчасти: они отправились в Афины с коринфянами, поддержав их просьбу о перемирии, но афиняне отказали, заявив, что коринфяне уже включены в общий мир, если они остаются союзниками Спарты. Получив этот ответ, коринфяне стали настаивать, чтобы беотийцы, как дело чести, отказались от своего перемирия и впредь действовали сообща. Но эта просьба была твердо отклонена. Беотийцы сохранили свое десятидневное перемирие, а коринфянам пришлось мириться с существующим де-факто миром, хотя он и не был гарантирован Афинами. [30] [p. 21]
Тем временем лакедемоняне не забыли оскорбления, нанесенного им отпадением Мантинеи и Элиды. По просьбе партии среди паррасиев, аркадских подданных Мантинеи, они под предводительством царя Плейстоанакта вторглись в их земли и заставили мантинейцев оставить построенную там крепость, которую те не смогли удержать, несмотря на то, что получили от аргосцев войско для защиты своего города и смогли вывести все силы к угрожаемому участку.
Помимо освобождения аркадских подданных Мантинеи, лакедемоняне также разместили дополнительный отряд илотов и неодамодов в Лепрее, для защиты и наблюдения за границами Элиды. [31] Это были воины Брасида, которых Клеарид привел из Фракии. Илоты среди них получили свободу в награду и могли селиться, где пожелают. Но, усвоив уроки храбрости под командованием выдающегося полководца, они могли представлять опасность среди илотов Лаконии: отсюда и желание спартанцев расселить их подальше.
Мы можем вспомнить, что незадолго до этого они тайно умертвили две тысячи самых воинственных илотов, без каких-либо личных подозрений против этих жертв, а просто из страха перед всем их сословием и, конечно, особенно перед храбрейшими. [32] [p. 22]
Лакедемонянам приходилось остерегаться не только вернувшихся илотов Брасида, но и возможной (реальной или мнимой) угрозы со стороны своих же пленных спартанцев, освобожденных Афинами после заключения недавнего союза. Хотя сдача при Сфактерии не была запятнана бесчестьем, в глазах спартанской гордости эти люди все равно казались опозоренными; или, по крайней мере, они могли вообразить, что их так воспринимают, и потому впасть в недовольство.
Некоторые из них уже занимали различные должности, когда эфоры заподозрили их в заговоре и лишили всех права занимать посты, передав управление их имуществом опекунам и запретив, как несовершеннолетним, любые сделки купли-продажи. [33] Эта форма лишения прав длилась долго, но в конце концов была отменена, когда опасность сочли миновавшей.
Характер запрета подтверждает (что мы знаем и от Фукидида), что многие из этих пленников принадлежали к первым и богатейшим семьям государства, и эфоры могли опасаться, что те используют свое богатство для создания партий и организации восстания среди илотов. У нас нет фактов, чтобы оценить ситуацию, но неблагородный дух этого решения, примененного к храбрым воинам, недавно вернувшимся из долгого плена (на что справедливо указывают современные историки), мало волновал эфоров при малейших признаках угрозы.
О действиях афинян в течение этого лета нам ничего не известно, кроме того, что город Скиона [Skiônê] наконец сдался им после длительной осады, и что они перебили всё мужское население военного возраста, продав женщин и детей в рабство. Ненависть за предложение этой жестокой меры два с половиной года назад падает на Клеона; исполнение же её почти через год после его смерти – на сменивших его вождей и на афинян вообще. Однако читатель теперь достаточно знаком с греческими законами войны, чтобы не удивляться подобному обращению с [стр. 23] восставшими и вновь покорёнными подданными. Скиона и её территория были переданы беженцам из Платеи. Также коренное население Делоса, удалённое с этого священного места в прошлом году из-за убеждения, что они слишком нечисты для исполнения жреческих функций, теперь было возвращено на свой остров. Последующее поражение при Амфиполе породило в Афинах веру, что это изгнание оскорбило богов; под влиянием этого убеждения, подтверждённого Дельфийским оракулом, афиняне теперь выказали раскаяние, вернув делосских изгнанников. [34] Они также потеряли города Фисс на полуострове Афон и Мекиберну на Ситтонском заливе, которые были захвачены фракийскими халкидянами. [35]
Тем временем политические отношения между могущественными греческими государствами оставались временными и неопределёнными. Союз между Спартой и Афинами всё ещё существовал, но афиняне постоянно жаловались, что предыдущий договор не был выполнен. Члены спартанского союза были недовольны; некоторые вышли из него, а другие, казалось, готовы были последовать их примеру; в то время как Аргос, стремясь заменить Спарту, пытался возглавить новый союз, хотя пока с очень ограниченным успехом. Однако до сих пор власти Спарты – царь Плейстоанакс, а также эфоры этого года – искренне желали сохранить союз с Афинами, насколько это было возможно без жертв и без реального применения силы против несогласных, о чём они лишь говорили, чтобы успокоить афинян. Более того, огромное преимущество, полученное ими благодаря возвращению пленных (что, несомненно, сделало их очень популярными дома), ещё сильнее привязывало их к принятому решению. Но в конце лета – примерно в конце сентября или начале октября 421 г. до н.э. – срок полномочий этих эфоров истёк, и были назначены новые эфоры на следующий год. При сложившихся обстоятельствах это стало важным переворотом: из пяти новых эфоров двое – Клеобул и Ксенарес – были решительно враждебны миру с Афинами, а [стр. 24] остальные трое, по-видимому, безразличны. [36] И здесь можно отметить, что эта изменчивость и нестабильность государственной политики, которую часто объявляют исключительной чертой демократии, встречается не реже и при конституционной монархии Спарты – наименее народном правительстве в Греции как по принципам, так и по деталям.
Новые эфоры созвали в Спарте специальный конгресс для урегулирования нерешённых разногласий, на котором, среди прочих, присутствовали послы из Афин, Беотии и Коринфа. Однако после долгих дебатов согласие так и не было достигнуто, и конгресс был близок к распаду, когда Клеобул и Ксенарес вместе со многими своими сторонниками [37] в сговоре с беотийскими и коринфскими делегатами начали серию тайных манёвров с целью разрыва афинского союза. Для этого нужно было добиться отдельного союза между Аргосом и Спартой, которого спартанцы искренне желали и, как утверждали эти эфоры, предпочли бы даже ценой разрыва с Афинами. Беотийцев убеждали сначала самим вступить в союз с Аргосом, а затем содействовать союзу Аргоса со Спартой. Но также было необходимо, чтобы они передали Спарте Панакт, чтобы его можно было предложить афинянам в обмен на Пилос; ибо Спарта не могла легко начать с ними войну, пока они владели последним. [38]
Таковы были планы, которые Клеобул и Ксенарес разработали вместе с коринфскими и беотийскими делегатами и которые последние по возвращении домой были готовы выполнить. Случай, казалось, сразу благоприятствовал их замыслам: по дороге домой к ним обратились два аргосских советника, выразивших горячее желание заключить союз между Беотией и Аргосом. Беотийские послы, горячо поддерживая эту идею, убедили аргосцев отправить послов в Фивы с просьбой о союзе, а по возвращении домой сообщили беотархам как о планах спартанских эфоров, так и о пожеланиях этих [стр. 25] аргосцев. Беотархи также с энтузиазмом поддержали весь план; они приняли аргосских послов с особым расположением и пообещали, как только получат необходимое одобрение, отправить своих послов с предложением союза Аргосу.