Джордж Грот – История Греции. Том 7 (страница 21)
К моменту, когда в Афинах было принято решение провести голосование об остракизме, вызванное политическим конфликтом между Никием и Алкивиадом, прошло около двадцати четырех лет с момента последнего подобного голосования; последним случаем был остракизм Перикла и Фукидида, сына Мелесия, причем последний был изгнан около 442 г. до н. э. Демократический строй уже достаточно укрепился, чтобы необходимость в остракизме как средстве защиты от узурпаторов значительно уменьшилась. Кроме того, теперь существовала полная уверенность в способности многочисленных дикастериев справляться даже с самыми опасными преступниками, что ослабляло как реальную, так и воспринимаемую необходимость в подобных превентивных мерах. В этих условиях, учитывая изменившиеся реалии и настроения, неудивительно, что нынешний остракизм, хотя мы и не знаем обстоятельств, непосредственно предшествовавших ему, обернулся злоупотреблением или даже пародией на древний предупредительный институт. В разгар ожесточенной партийной борьбы сторонники Алкивиада, вероятно, приняли вызов Никия и согласились поддержать голосование об остракизме, надеясь избавиться от оппонента. Голосование было назначено, но прежде чем оно состоялось, [стр. 108] приверженцы обеих сторон пересмотрели свои взгляды и предпочли позволить политическому конфликту продолжаться, не устраняя его путем удаления противников. Однако, раз уж решение о проведении остракизма было официально принято, его уже нельзя было отменить. При этом остракизм всегда оставался общим по форме, допуская изгнание любого гражданина. В результате две противоборствующие партии, каждая из которых, несомненно, включала различные гетерии, а по некоторым сведениям, и сторонники Феака, объединились, чтобы направить голос против третьего – Гипербола. [159] Действуя сообща, они набрали достаточное количество голосов против него, и он был отправлен в изгнание. Но такой исход никем не предполагался, когда голосование было назначено, и Плутарх даже пишет, что народ встретил это решение аплодисментами, как удачную шутку. Однако вскоре все, включая, по-видимому, даже врагов Гипербола, признали это грубым извращением остракизма. И сам Фукидид ясно дает понять это: даже если допустить, что Гипербол полностью заслуживал высказанного историком осуждения, никто не мог считать его присутствие опасным для государства; да и остракизм не был введен для борьбы с низостью или порочностью. К тому времени он уже выходил из политической практики Афин, и этот приговор окончательно похоронил его, так что в дальнейшем мы больше не слышим о его применении. В прежние времена он был крайне ценен как гарантия безопасности развивающейся демократии против узурпации власти и опасного обострения соперничества между лидерами, но теперь демократия окрепла настолько, что могла обойтись без такой исключительной меры. Хотя, если бы Алкивиад вернулся с победой из Сицилии, весьма вероятно, что афинянам не осталось бы иного средства, кроме превентивного остракизма, чтобы спастись от его деспотизма.
В начале лета (416 г. до н. э.) афиняне предприняли осаду и завоевание дорийского острова Мелос, [стр. 109] одного из Киклад, единственного, кроме Феры, не входившего в их империю. Мелос и Фера были древними колониями Лакедемона, с которым их связывали крепкие узы родства. Они никогда не вступали в Делосский союз и не имели никаких отношений с Афинами, но в то же время не участвовали и в недавней войне против нее, не давая ей никаких поводов для жалоб, [160] пока она не высадилась и не атаковала их на шестой год войны. Теперь Афины возобновили попытку, отправив против острова значительные силы под командованием Клеомеда и Тиссия: тридцать афинских триер, шесть хиосских и две лесбосских, тысяча двести афинских гоплитов, тысяча пятьсот гоплитов от союзников, триста лучников и двадцать конных лучников. Эти военачальники, высадив войска и заняв позиции, отправили послов в город с требованием сдаться и стать подвластным союзником Афин.
Это была практика, распространённая, если не повсеместная, в Греции, даже в государствах, не являющихся откровенно демократическими – обсуждать предложения о мире или войне перед народным собранием. Но в данном случае мелийские властители отошли от этой практики и допустили послов лишь к частной беседе со своим исполнительным советом. Эту беседу Фукидид заявляет, что излагает подробно и тщательно, с удивительной пространностью, учитывая его обычную краткость. Он приводит тринадцать отдельных замечаний с таким же количеством ответов, которыми обменялись афинские послы и мелийцы; ни одно из них не является длинным, а некоторые очень кратки; но диалог выстроен драматично и очень впечатляюще.
Действительно, есть все основания полагать, что то, что мы читаем у Фукидида, в гораздо большей степени является его собственным изложением и в меньшей – подлинным отчётом, чем любая из других речей, которые он якобы приводит. Ибо это была не публичная речь, о которой он мог бы собрать воспоминания многих людей: это была частная беседа, в которой, возможно, участвовали трое или четверо афинян и, может быть, десять или двенадцать мелийцев. Поскольку всё мелийское население было перебито не [p. 110] медленно после взятия города, оставались лишь афинские послы, через чей рассказ Фукидид мог узнать о действительно происходившем.
Я не сомневаюсь, что он слышал от них или через них общий характер беседы, но нет оснований полагать, что он получил от них что-либо похожее на последовательный ход дебатов, который, вместе с частью пояснительных рассуждений, мы должны отнести на счёт его драматического гения и композиции.
Афинянин начинает с того, что ограничивает предмет обсуждения взаимными интересами обеих сторон в их нынешнем положении, несмотря на стремление мелийцев расширить круг тем, вводя соображения справедливости и апеллируя к чувствам беспристрастных судей. Он не станет тратить слова на доказательства законности основания Афинской империи, созданной после изгнания персов, или на перечисление обид как предлога для нынешней экспедиции. Он также не станет слушать доводов мелийцев о том, что они, будучи колонистами Спарты, никогда не сражались на её стороне и не причиняли вреда Афинам. Он настаивает, чтобы они стремились к достижимому в данных обстоятельствах, ибо они знают так же, как и он, что справедливость в рассуждениях людей определяется равным принуждением с обеих сторон: сильные делают то, что позволяет их сила, а слабые подчиняются. [161]
На [p. 111] это мелийцы отвечают, что – опуская все апелляции к справедливости и говоря лишь о целесообразности – они считают даже выгодным для Афин не разрушать общий нравственный закон человечества, а позволить, чтобы право и справедливость оставались прибежищем для людей в беде, с некоторой снисходительностью даже к тем, кто не может обосновать свою правоту в полной мере. Более всего это в интересах самих Афин, ибо их гибель, если она случится, будет ужасна как для них в качестве наказания, так и для других в качестве урока.
– «Мы не боимся этого (ответили афиняне), даже если наша империя будет свергнута. Не имперские города, подобные Спарте, жестоко обращаются с побеждёнными. Кроме того, наша нынешняя борьба ведётся не против Спарты; это борьба за то, подчинятся ли подданные своим правителям. Этот риск мы вправе оценивать сами; а пока напомним вам, что мы пришли сюда ради пользы нашей империи и говорим сейчас ради вашей безопасности, желая подчинить вас без труда для себя и сохранить вас для взаимной выгоды».
– «Не можете ли вы оставить нас в покое, позволив быть вашими друзьями, а не врагами, но не союзниками ни вам, ни Спарте?» – спросили мелийцы.
– «Нет (был ответ), ваша дружба вредит нам больше, чем вражда: в глазах наших подданных союзников она свидетельствует о нашей слабости, а ваша вражда продемонстрирует нашу силу».
– «Но разве ваши подданные действительно настолько [p. 112] справедливы, что ставят нас, не имеющих с вами никакой связи, на один уровень с собой, большинство из которых – ваши же колонисты, а многие даже восставали против вас и были завоёваны вновь?»
– «Да, ибо они считают, что и те, и другие имеют равные основания требовать независимости, и если вы остаётесь независимыми, то лишь благодаря вашей силе и нашему страху перед вами. Так что ваше подчинение не только расширит нашу империю, но и укрепит нашу безопасность повсюду, особенно учитывая, что вы – островитяне, да ещё и слабые, а мы – владыки моря».
– «Но разве это обстоятельство не защищает вас в ином смысле, демонстрируя вашу умеренность? Ведь если вы нападёте на нас, то сразу же встревожите всех нейтралов и превратите их во врагов».
– «Мы мало боимся континентальных городов, находящихся вне нашей досягаемости и вряд ли выступят против нас, но островитян – да; либо ещё не вошедших в нашу империю, как вы, либо уже в неё входящих, но недовольных её гнётом. Именно такие островитяне, по своей неразумной упёртости, могут с открытыми глазами ввергнуть и нас, и себя в опасность».
– «Мы хорошо понимаем (сказали мелийцы после ещё нескольких обменов репликами), как ужасно бороться против вашего превосходства в силе и удаче; тем не менее, мы верим, что в отношении удачи боги будут к нам справедливы, ибо мы стоим на стороне права против несправедливости. А что касается нашего бессилия, мы надеемся, что его восполнит наша союзница Спарта, чьи родственные узы заставят её из самого стыда помочь нам».