Джордж Грот – История Греции. Том 12 (страница 20)

[стр. 102] Из более поздних тактических писателей Лев (Tact. vi. 39) и Константин Багрянородный повторяют двойное измерение сариссы, данное Полибием. Арриан (Tact. c. 12) и Полиэн (ii. 29, 2) указывают ее длину в шестнадцать локтей – Элиан (Tact. c. 14) дает четырнадцать локтей. Все эти авторы следуют либо Полибию, либо какому-то другому источнику, согласующемуся с ним. Никто из них не противоречит ему, хотя никто не излагает дело так ясно, как он.

Господа Рюстов и Кёхли (Gesch. des Griech. Kriegswesens, p. 238), авторы лучшего из известных мне трудов по древним военным вопросам, отвергают авторитет Полибия в данном виде. Они утверждают, что текст должен быть искажен, и что Полибий на самом деле имел в виду, что сарисса была шестнадцать футов в длину – а не шестнадцать локтей. Я не могу согласиться с их мнением и не считаю их критику Полибия справедливой.

Во-первых, они рассуждают так, будто Полибий сказал, что сарисса в реальном бою была шестнадцать локтей в длину. Рассчитав вес такого оружия исходя из необходимой толщины древка, они заявляют, что оно было бы неуправляемым. Но Полибий дает реальную длину всего в четырнадцать локтей: очень существенная разница. Если принять гипотезу этих авторов – что искажение текста заставило нас читать «локти» там, где должно было быть «футы» – то получится, что длина сариссы по Полибию составляла четырнадцать футов, а не шестнадцать. Но такая длина недостаточна, чтобы оправдать многочисленные упоминания о ее огромной длине.

Далее, они приписывают Полибию противоречие, говоря, что римский солдат занимал пространство в три фута, равное пространству македонского солдата – и в то же время в бою против него было два македонских солдата и десять пик (xviii. 13). Но здесь нет никакого противоречия: Полибий прямо говорит, что римлянин, хотя и занимал три фута, когда легион стоял в строю, в бою требовал расширения рядов и увеличенного интервала до трех футов позади и по бокам (χάλασμα καὶ διάστασιν ἀλλήλων ἔχειν δεήσει τοὺς ἄνδρας ἐλάχιστον τρεῖς πόδας κατ᾽ ἐπιστάτην καὶ παραστάτην), чтобы обеспечить свободу действий для меча и щита. Поэтому совершенно верно, что каждый римский солдат, идущий в атаку на фалангу, занимал столько же места, сколько два фалангита, и имел дело с десятью пиками.

Кроме того, невозможно предположить, что Полибий, говоря о локтях, на самом деле имел в виду футы; потому что (гл. 12) он говорит о трех футах как интервале между рядами в шеренге, и эти три фута явно равны двум локтям. Его расчеты не сойдутся, если вместо локтей подставить футы.

Таким образом, мы должны принять утверждение Полибия как есть: что пика фалангита была четырнадцать локтей или двадцать один фут в длину. У Полибия были все возможности быть хорошо осведомленным в этом вопросе. Ему было за тридцать во время последней войны римлян против македонского царя Персея, в которой он сам участвовал. Он был близко знаком со Сципионом, сыном Павла Эмилия, победившего при Пидне. Наконец, он уделял большое внимание тактике и даже написал отдельный труд на эту тему.

Можно было бы предположить, что утверждение Полибия, хотя и верное для его времени, не соответствовало эпохе Филиппа и Александра. Но нет ничего, что поддерживало бы такое подозрение – которое, более того, прямо отвергается Рюстовом и Кёхли.

Без сомнения, двадцать один фут – это огромная длина, неуправляемая без должной подготовки и неудобная для любых маневров. Но именно так всегда описывают пику фалангита. Так, Ливий (XXXI, 39) пишет: «Erant pleraque silvestria circa, incommoda phalangi maximè Macedonum: quæ, nisi ubi prælongis hastis velut vallum ante clypeos objecit (quod ut fiat, libero campo opus est) nullius admodum usus est» («Большая часть местности вокруг была лесистой, что крайне неудобно для македонской фаланги, которая бесполезна, если не может выставить перед щитами частокол из чрезвычайно длинных копий, а для этого нужна открытая равнина»). Сравните также Ливий (XLIV, 40, 41), где среди прочих указаний на огромную длину пики говорится: «Si carptim aggrediendo, circumagere immobilem longitudine et gravitate hastam cogas, confusâ strue implicatur» («Если же атаковать по частям, заставляя врага поворачивать неподвижное из-за длины и тяжести копье, то оно запутается в общей свалке»), а также (XXXIII, 8, 9).

Ксенофонт сообщает, что десять тысяч греков во время отступления вынуждены были пробиваться через земли халибов, вооруженных пиками длиной в пятнадцать локтей и короткими мечами; он не упоминает щитов, но они носили поножи и шлемы (Анабасис, IV, 7, 15). Это даже больше, чем длина македонской пики по Полибию. Мосинойки защищали свою цитадель «копьями настолько длинными и толстыми, что человек едва мог их нести» (Анабасис, V, 4, 25). В Илиаде, когда троянцы теснят греков к кораблям и пытаются их поджечь, Аякс описывается стоящим на корме и отгоняющим нападающих копьем для морского боя длиной в двадцать два локтя [22] или тридцать три фута [33] (ξυστὸν ναύμαχον ἐν παλάμῃσιν – δυωκαιεικοσίπηχυ, Илиада, XV, 678). Копье Гектора имеет длину в десять или одиннадцать локтей и предназначено для метания (Илиада, VI, 319; VIII, 494) – до сих пор неясно, следует ли читать ἔγχος ἔχ᾽ ἑνδεκάπηχυ или ἔγχος ἔχεν δεκάπηχυ.

Швейцарская пехота и немецкие ландскнехты XVI века во многом воспроизводили македонскую фалангу: сомкнутый строй, глубокие шеренги, длинные пики, причем первые три или четыре ряда состояли из самых сильных и храбрых воинов – либо офицеров, либо отборных солдат, получавших двойное жалование. Длина и непреодолимая стена их пик позволяла им отражать атаки тяжелой кавалерии или латников. Их невозможно было остановить в лобовой атаке, если только противник не находил способа прорваться сквозь строй копий, что иногда, хотя и редко, удавалось. Их главная уверенность заключалась в длине пики – Макиавелли пишет о них (Ritratti dell’ Alamagna, Opere t. IV, p. 159; и Dell’ Arte della Guerra, p. 232–236), [p. 104]: «Dicono tenere tale ordine, che non é possibile entrare tra loro, né accostarseli, quanto é la picca lunga. Sono ottime genti in campagna, à far giornata: ma per espugnare terra non vagliono, e poco nel difenderlo: ed universalmente, dove non possano tenere l’ ordine loro della milizia, non vagliono» («Они утверждают, что их строй настолько плотен, что невозможно ни прорваться внутрь, ни приблизиться к ним из-за длины пик. Они превосходны в полевых сражениях, но не годятся для штурма городов и мало полезны при их обороне; и вообще, везде, где они не могут сохранить свой боевой порядок, они бесполезны»).

Глава XCIII. ВТОРАЯ И ТРЕТЬЯ АЗИАТСКИЕ КАМПАНИИ АЛЕКСАНДРА – БИТВА ПРИ ИССЕ – ОСАДА ТИРА.

Около февраля или марта 333 г. до н. э. Александр достиг Гордия, где, по-видимому, задержался на некоторое время, давая отдых войскам, прошедшим с ним через Писидию, – отдых, несомненно, необходимый. В Гордии он совершил памятный подвиг, известный как «разрубание Гордиева узла». В цитадели хранилась древняя телега грубой работы, которая, согласно легенде, некогда принадлежала крестьянину Гордию и его сыну Мидасу – первым царям Фригии, избранным народом по воле богов. Ярмо этой телеги было привязано к дышлу верёвкой (сплетённой из волокон коры кизила), настолько перекрученной и запутанной, что она образовывала невероятно сложный узел, который никто не мог развязать. Оракул предрёк, что тот, кто сумеет его развязать, станет владыкой Азии. Когда Александр поднялся посмотреть на эту древнюю реликвию, окружающая толпа – и фригийцы, и македоняне – с нетерпением ожидала, что победитель при Гранике и Галикарнассе справится с узлом и обретёт обещанную империю. Однако, осмотрев узел, Александр, как и все до него, оказался в замешательстве, пока в порыве нетерпения не выхватил меч и не разрубил верёвку надвое. Все восприняли это как решение задачи, тем самым утвердив его право на владычество в Азии; и эта вера была [с. 105] подтверждена богами грозой с громом и молниями в ту же ночь. [237]

В Гордии к Александру прибыли послы из Афин с просьбой освободить афинских пленников, захваченных при Гранике, которые теперь работали закованными в цепях на македонских рудниках. Однако он отказал в их просьбе, отложив решение до более удобного времени. Зная, что греки держатся за него лишь из страха и что при первой возможности значительная часть их перейдёт на сторону персов, он не счёл благоразумным ослаблять контроль над их поведением. [238]

Такая возможность теперь казалась вполне вероятной. Мемнон, лишённый возможности действовать на суше после потери Галикарнасса, занимался делами на островах Эгейского моря (в первой половине 333 г. до н. э.), намереваясь перенести войну в Грецию и Македонию. Обладая широкими полномочиями, он располагал большим финикийским флотом и значительным отрядом греческих наёмников, а также поддержкой своего племянника Фарнабаза и перса Автофрадата. Захватив важный остров Хиос благодаря содействию части его жителей, он затем высадился на Лесбосе, где четыре из пяти городов – из страха или симпатий – перешли на его сторону, в то время как Митилена, крупнейший из них, уже занятый македонским гарнизоном, оказала сопротивление. Мемнон высадил войска и начал осаду города с моря и суши, окружив его двойной частокольной стеной от моря до моря. В разгар этих действий он скончался от болезни, но его племянник Фарнабаз, которому он временно передал командование до решения Дария, энергично продолжил операцию и добился капитуляции города. Было условлено, что гарнизон, введённый Александром, будет выведен; колонна, свидетельствующая о союзе с ним, будет разрушена; митиленцы станут союзниками Дария на условиях старого договора, известного как Анталкидов мир; а изгнанные граждане будут возвращены с возвращением половины их имущества. Однако Фарнабаз, едва вступив в город, [с. 106] немедленно нарушил соглашение. Он не только вымогал деньги, но и ввёл гарнизон под командованием Ликомеда, а также поставил тираном вернувшегося изгнанника Диогена. [239] Подобное вероломство плохо способствовало дальнейшему распространению персидского влияния в Греции.