Джордж Гриффит – Валдар Много-раз-рожденный. Семь эпох жизни (страница 51)

— Я уже видел эту северную страну и видел лицо, похожее на лицо прекраснейшей из ее дочерей, но сейчас я впервые стою в Иварсхейме и вижу несравненную красоту Лилии Бренды.

— Красивая речь, хотя и несколько необычная для наших грубых северных ушей, — заметила она, убирая руку и отворачивая в сторону свою хорошенькую голову, улыбаясь и хмурясь одновременно. — Может быть, когда-нибудь, когда мы познакомимся ближе, ты мне все объяснишь.

С этими словами она оставила меня, чтобы поговорить с Иваром и Харальдом, а ярл Ивар отвел меня в бург, чтобы подобрать для меня комнату. В тот вечер к закату большой зал был весь освещен факелами из северной сосны и большими восковыми свечами, которые мы привезли с юга. Ярл Ивар сидел в высоком кресле во главе длинного стола, уставленного огромными кусками жареного и вареного мяса, большими кувшинами, деревянными чашами и серебряными кубками, полными меда и вина, красного, как кровь, или желтого, как золото.

Я сидел на гостевом месте по правую руку от ярла Ивара, Бренда — по левую, а молодой Ивар сидел напротив него на другом конце стола.

Надо сказать, это был настоящий веселый пир, когда мы, наконец, приступили к еде, не такой, какие устраивают в ваших сегодняшних обеденных залах, потому что аппетит и к мясу, и к питью был тогда сильнее, чем теперь, и мы меньше церемонились, удовлетворяя его. Но за этим грубым, обильным столом было, может быть, больше дружеского общения и меньше скрытой ненависти и ревности, чем на любом пиру, на которым вы сидели. В таком обществе в те дни то, что было на уме, то было и на языке, были ли слова желанными или нет, а рука всегда была готова подтвердить то, что было сказано языком, доказательство чему вы вскоре увидите.

Мы ели, пили, смеялись, болтали и хвастались своими великими подвигами, пока огромные блюда не опустели и наши аппетиты не утолились, а затем кубки с элем и кувшины с вином были наполнены снова, и ярл Ивар ударил рукоятью кинжала по столу, призывая к тишине, и велел Харальду достать арфу и спеть «Сагу о Валдаре» с новыми стихами, которые он к ней написал.

В одно мгновение смех, шутки и хвастовство смолкли, так как жители Иварсхейма горячо любили сладкоголосого молодого певца, и во всей этой грубой, дикой компании не было сердца настолько грубого или дикого, которое не было готово растаять слезами или вспыхнуть пламенем по волшебному велению музыки и песни.

Харальд взял арфу и запел, как пел на борту корабля в Адриатике, и когда он закончил древнюю сагу, которую все они хорошо знали, но не могли слышать достаточно часто, они вскочили на ноги, замахали чашами и кувшинами и стали выкрикивать похвалы певцу и его песне, думая, что он закончил.

Тогда ярл Ивар поднялся и глубоким раскатистым голосом заставил их замолчать, и в наступившей изумленной тишине Харальд снова ударил по арфе и извлек из отзывчивых струн такую удивительную и нежную мелодию, что эти грубые воины и дикие морские волки склонили головы и снова уселись, как пристыженные дети, в ожидании новой песни.

Из тишины, последовавшей за вступлением, раздался чистый, мягкий голос, и когда Харальд запел, и звенящие строфы поплыли одна за другой, то громкие и быстрые, то медленные и жалобные, я увидел, что волшебным искусством певца он вплел в свою песню все, что я рассказал им во время путешествия о своих прошлых жизнях.

Пока он пел, я смотрел на лицо Бренды и видел, как каждый поворот сюжета мгновенно отражался на нем, когда ее сердце, не осознавая, билось в ответ на звуки. Я видел, как вспыхивали ее щеки и сверкали ее глаза, когда боевая песня Армена или яростный вопль текбира гремели в изменчивой мелодии, а ее грудь вздымалась и опускалась, то медленно, то быстро, когда певец рассказывал о переменчивой судьбе моих многочисленных возлюбленных.

Наконец пульсирующие струны затрепетали в тишине, и голос Харальда растаял в слабом эхе большого зала, и снова наступила тишина, и когда я огляделся вокруг, я увидел, как огонь битвы сверкнул на меня из тысяч глаз, и услышал глубокое дыхание людей, которые дрожали от желания совершить такие же дела, о которых пел певец.

Вдруг, словно хриплый каркающий крик ворона в глубокой тишине летней ночи, в тишине раздался резкий издевательский смех, и огромный, широкоплечий волосатый берсеркер, сидевший у середины стола, вскинул руки над головой и проревел:

— Ха-ха-ха! Хорошо спето, юный Харальд, самый славный певец в Норвегии! Это самая прелестная сказка, сотканная из фантазии юноши, одержимого любовью и битвой! И все же, мы вполне могли бы обойтись без этой старой басни, этой ведьминой сказки о Белом Христе на кресте, которую Олаф Триггвассон пытался вбить в головы наших дедов боевым топором, как будто Один и его молот, и валькирии на длинногривых конях не стоили тысячи Христов и вдвое больше его девственной матери. Когда в следующий раз будешь петь, Харальд Иварссон, не пой эту песню, ибо она годится только для детских ушей. Выпьем за Одина и Тора и за светлые локоны дев-воительниц, которые придут после битвы, чтобы показать нам путь в Валгаллу! Вас хейл! Ваше здоровье! За старых добрых богов и героев Валгаллы!

Он вскочил на ноги с огромным кувшином вина в руках, и все пирующие в большом зале, кроме меня, поднялись вместе с ним, держа в руках чашу с медом или кубок с вином, и, провозгласив тост громовым криком, выпили за имена богов, которых больше не было. Затем чашки снова со стуком опустились на стол, и все, всё еще стоя, оглянулись на меня, сидящего молча и без улыбки, словно призрак на пиру среди их шумного веселья.

Но из всех глаз, обращенных на меня, я видел только два, потому что Бренда тоже поднялась и прикоснулась прелестными губками к краю золотого кубка с вином, и она все еще стояла, глядя на меня, пока я сидел. На мгновение снова воцарилась тишина, а затем сквозь нее донеслась холодная, ясная музыка ее голоса:

— Что, Валдар, ты, в честь которого спели сагу, потерял голос или твой кубок с вином иссяк, что ты не можешь ни крикнуть, ни выпить с нами?

— Ни то, ни другое, северная Лилия, — снова взревел берсеркер Хрольф. — Он наслушался монашеской магии, и она лишила его смелости. Он родом с Востока и, несомненно, верит, как, я слышал, верят некоторые женщины и дети, в эту сказку лжецов с бритыми макушками…

— Сам лжец! — крикнул я, вскакивая на ноги и опрокидывая тяжелый стул, на котором сидел. — Сам лжец, как бы тебя ни звали и откуда бы ты ни был. Неужели ты думаешь, что не бывает ничего, кроме того, что рассказала твоя кормилица или что видят твои затуманенные вином глаза? Я говорю тебе и всем здесь присутствующим, что это не лживая сказка, а величайшая из всех истин, которые когда-либо слышали людские уши!

Они расхохотались:

— Докажи! Докажи! Почему мы должны верить тебе, чужестранец?

— По той причине, что я сам видел то, о чем говорю, так как я стоял перед Голгофским крестом, как сейчас стою перед вами, и этими глазами, которыми смотрю на вас, я видел Белого Христа на кресте. Это правда. Тот, кто в следующий раз назовет это ложью, также назовет и меня лжецом и понесет наказание.

— А что, если я скажу, что это всего лишь пустая сказка, а ты, Валдар, просто грезишь, когда рассказываешь ее нам?

Бренда рассмеялась, произнося эти гладкие слова с насмешливой улыбкой на красивых губах и вспышкой веселья в глазах, которая показала мне, что эта история вызвала у нее не больше доверия, чем у самого грубого и глупого берсеркера в зале. Они ждали, что я отвечу, и в наступившей тишине я повернулся к ней и сказал:

— Тогда, северная Лилия, я должен сказать тебе, что в стране за звездами, где ты была с тех пор, не хранятся воспоминания, потому что ты сама лежала и плакала у подножия креста, когда тьма упала с небес, а я лег рядом с тобой, чтобы умереть на том же холме Голгофы. Скажи теперь, разве ты не помнишь, как упала эта тьма, когда голос Белого Христа воскликнул: «Все кончено!» Разве ты не помнишь, как молния сверкнула в расколотом небе, и земля содрогнулась, и природа закрыла свое лицо в ужасе этого страшного часа?

Она вздрогнула, как от внезапного паралича, и побелела до самых губ, но, прежде чем она успела вымолвить хоть слово в ответ, злобный крик разнесся по всему залу, и над столом прозвучал яростный, резкий рев Хрольфа со смехом, больше похожим на вой дикого зверя, чем на голос человека:

— Лжец! Лжец! Я назову тебя лжецом и докажу это, хотя ты и прожил тысячу лет, ты, умеющий пугать женщин лживыми сказками! Посмотрим, что ты можешь сделать с мужчиной. Клянусь светлыми глазами Бальдра, ты не сможешь просто так украсть румянец со щек нашей госпожи! Что ты на это скажешь?

— Что сегодня вечером ты нашел в своих чашах больше мужества, — ответил я, — чем найдешь утром в своем сердце. И если ты, незаконнорожденный сын язычницы, хочешь услышать больше, я скажу тебе, что сражался и побеждал воинов, которые могли бы свернуть твою бычью шею, пусть она и толста, как свернули бы курице!

Не его насмешливые слова ужалили меня до такой степени, что эти слова вылетели из моего раскаленного докрасна сердца. Это была презрительная улыбка на губах Бренды, и холодный свет, который сверкал в ее глазах, когда она слушала меня, потому что мысль о том, что она могла слушать меня только с этим холодным презрением, изгнала все другие мысли из моего сердца и на мгновение свела меня с ума, и я уже не мог сдерживать себя.