Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 94)

Христианский или буддийский миф о грехопадении описывает добровольное развитие самосознания, хотя и предопределенное в некотором смысле богами, чья сила остается вне человеческого контроля. Люцифер в облике змея предлагает Еве яблоко, соблазняя ее умножением познания. Судьба показала будущему Будде, что его ждут старость, болезни и смерть, но он добровольно покидает пределы рая – совершенного места, которое создал для него отец. Именно наша склонность к активному исследованию и врожденное любопытство являются одновременно спасительной благодатью и роковой ошибкой. Притчи в Книге Бытия и история Будды основаны на неявном предположении, что столкновение с невыносимостью существования при взрослении предопределено, неизбежно и при этом желанно – трагично, но желанно. У Вольтера есть замечательный, трогательный рассказ о роли волюнтаризма (и гордости) в достижении просветления – «История доброго брамина»:

Однажды брамин сказал мне: «Я предпочел бы вовсе не появляться на свет». Я спросил у него – почему?

Он ответил: «Я занимаюсь наукой сорок лет, и все эти сорок лет потрачены зря… Я состою из некоего вещества; я мыслю, но никогда не мог уразуметь, что порождает мысль; я не ведаю, является ли присущее мне понимание просто способностью, подобной способности ходить, переваривать пищу, и мыслю ли я головою так же, как беру что-либо руками… Я говорю много, но, сказав все это, смущаюсь, и мне становится стыдно перед самим собою».

В тот день я поговорил с женщиной, которая жила по соседству с ним; я спросил у нее: огорчала ее когда-нибудь мысль, что ей неизвестно, как устроена ее душа? Она даже не поняла моего вопроса: за всю свою жизнь она ни на минуту не задумывалась над загадками, которые терзали брамина; она всем сердцем верила в перевоплощения Вишну и считала себя счастливейшей женщиной в мире – только бы ей иногда удавалось добыть из Ганга немного воды для омовения. Я был поражен, что это жалкое создание чувствует себя таким счастливым, и, вернувшись к философу, сказал ему:

«Неужели вам не совестно считать себя несчастным, когда у вашего порога живет механическое существо, ни над чем не задумывающееся и всем довольное?»

– Вы правы, – отвечал он, – я сотни раз говорил себе, что был бы счастлив, будь я так же глуп, как моя соседка, и все же мне не хотелось бы такого счастья.

Эти слова брамина произвели на меня больше впечатления, чем все остальное[458].

Брамин стыдится своих слов, так как сознает их недостаточность, а также свою неспособность найти окончательное и полноценное решение жизненных проблем. Как ни парадоксально, печаль и несчастье сопровождают поиски искупления. Этот процесс крайне неприятный, но настолько ценный, что от него невозможно отказаться. Ищущий дух подрывает собственную стабильность, но не отвергает нарушающей равновесие способности возвратиться к «бессознательному» источнику. Гордость, лежащая в основе грехопадения человека, помогает ему осознать, что нечто изначально губительное все еще может оказаться спасительным при дальнейшем развитии. То есть разрушительная сила может восстанавливать из обломков нечто более значительное.

Стыд и несчастья можно было бы считать неизбежными последствиями самого волюнтаризма – героической исследовательской тенденции, дьявольски предопределенной в своем развитии и неумолимо ведущей к развитию невыносимого, но потенциально искупительного (само)сознания. Распространение объективного знания на свое «Я» означает постоянное установление мысленной связи между жизнью человека и конечностью его бытия. Развитие этой связи подразумевает бесконечное противоречие существования, поскольку любое действие отныне совершается в долине смертной тени. Судьба заставляет всех людей осознавать свою изоляцию, одиночество и унизительное подчинение суровым условиям смертности[459]. Признание собственной наготы перед лицом[460] разрушительного воздействия времени и окружающего мира, невыносимое и активно побуждающее к действию, обрекает мужчину и женщину на тяжкий труд и страдания ради жизни и смерти:

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания (Бт. 3:7).

Обретение этого невыносимого знания помогает безоговорочно принять физиологические потребности и уничтожает всякую возможность оставаться в раю. Адам и Ева немедленно прикрываются – воздвигают защитный барьер, символизирующий культуру, между своими хрупкими телами и ужасным миром опыта. Этот страх уязвимости – прямое следствие развития самосознания (нет, скорее, его внутренний аспект) – постоянно подрывает способность человека верить слепым инстинктам:

И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.

И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: [Адам] где ты?

Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся (Бт. 3:8–10).

Рай – это место, где соприкасаются небо, земля и природа, где человек, живущий в гармонии с животными, все еще неразвит и ходит путями Божьими. Сознательное (?), но не обладающее самосознанием животное подчиняется бесспорному влиянию естественных процессов. Оно не может составить мнение о своих восприятиях, импульсах и поведении, потому что ему не хватает доступа к опыту других. Сознательный человек, напротив, живет в истории, в эмпирическом поле, каждый аспект которого был сформирован и усовершенствован опытом, перенятым у выдающихся личностей и фигур предков. Эта социально обусловленная особенность обеспечивает основу самосознания – сложной (врожденной) способности к соотнесению происходящего с самим собой, появившейся под воздействием культуры. Чтобы сформировать самосознание, необходимо сформулировать образ независимой личности и включить в него самого себя, а также выстроить модель самого себя и принять социально обусловленные теоретические представления о самости. Способность к такому объективному анализу возникла благодаря возможности передавать друг другу абстрактные мысли с помощью процессов, варьирующихся по степени сложности от немедленного подражания до обобщенного философского дискурса.

Умение делиться навыками и составлять представления позволяют человеку усвоить и сформулировать комплексное представление о самом себе, посмотреть на себя глазами других людей, предугадывая (и воплощая) их общее мнение, а также глазами исторически сложившегося человечества. Этот процесс, по-видимому, происходит (происходил) по мере того, как мы становимся субъектом не только уникальных переживаний, составляющих наше собственное бытие, но и переживаний окружающих, передаваемых с помощью подражания, игры или речи. Культурное наследие, накопленное в разное время и в разных местах, совокупный объем и глубина которого намного превышает продуктивную способность отдельной жизни, обретает огромную внутреннюю силу при передаче и представлении в коре головного мозга. Это дарит нам возможность кардинально менять – ограничивать и расширять – опыт, присущий человеку от рождения. Одним из неизбежных следствий обобщенного восприятия действительности является самоопределение, развитие индивидуального самосознания под давлением происходящих событий, анализа собственного прошлого и исторического мнения о характеристиках собственных переживаний и человеческого опыта в целом. Расширение возможностей общения позволяет нам хотя бы частично осознать свою объективную природу.

Индивидуальное внутреннее представление накопленного исторически обусловленного наследия превращает единичное во множественное, и человек становится воплощением ценностей группы, к которой он принадлежит. Неожиданным подтверждением усвоения коллективного знания является развитие морали и способности делать нравственный выбор. Познание добра и зла предполагает появление разных вариантов действий в одной и той же ситуации, а также умение анализировать цели, к которым следует стремиться. Животное руководствуется исключительно индивидуальными, биологически обусловленными особенностями восприятия и побуждениями, практически не изменяющимися в процессе общения с сородичами. Оно не способно на самокритику и не может критиковать других, у него нет основы для сравнения, расширенного репертуара адаптивного поведения, способности фантазировать о том, что могло бы быть, или культурного опыта, помогающего отточить эту способность. Животное не подвергает свое восприятие и действия – свой опыт – исторически обусловленному осознанному анализу. В своем естественном и постоянном окружении оно остается за пределами добра и зла и заботится лишь о своем собственном биологически обусловленном существовании (то есть с мифологической точки зрения действует по воле Бога).

Голова человека, напротив, всегда полна альтернативных мнений (обобщенных остаточных представлений о личном выборе предков). Мы можем использовать усвоенное (пропущенное через себя) или свободно выражаемое группой мнение, чтобы критиковать спонтанные проявления индивидуального восприятия и побуждений – для оценки, изменения или подавления чистой субъективности. Эта способность позволяет нам по-разному истолковывать сложившуюся ситуацию и свободно выбирать подходящее поведение, а также прикрывает личный опыт (незапятнанный инстинкт) от оскорблений. Защита от погружения в естественную жизнь представляет собой замечательное достижение человечества, имеющее вечно тревожные последствия.