Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 93)

Я чувствую, что висел на дереве, на ветру Я висел там ночи напролет, Копье пронзило мне руку, Я был ранен, я предал себя Одину, самому себе, Я был на дереве, и никто никогда не узнает, Каковы его корни[452].

Рис. 55. Древо мира и составные элементы опыта

Поэтому дерево для Христа является тем же, чем Христос является для человека («Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего» [Ин. 15:5]). Сатана же, напротив, таится в запретном дереве. Его первый плод – (разрушительная) мудрость, знание богов, которое он обещает. Это делает древо мира источником рокового откровения – хранилищем новой, необычной мысли, которая разрушает статичное прошлое и погружает его в хаос, – а также кладезем искупительного знания.

В Книге Бытия человек вкушает плоды дерева познания по своей воле (хотя его сильно искушали). Миф использует определенное действие – принятие пищи – как метафору усвоения знаний и умений. Эрих Нойманн пишет:

Там, где вино, фрукты, травы и т. д. появляются как символы бессмертия (включая «живую воду» и «хлеб жизни», а также таинство Причастия и все формы культа еды вплоть до наших дней), перед нами предстает древний способ самовыражения человека. Материализация сознания, посредством которого то, что мы назвали бы «духовным», – жизнь, бессмертие и смерть – воплощается в мифе и ритуале в образе воды, хлеба, фруктов и т. д., есть признак примитивного ума…

Сознательная реализация «разыгрывается» в элементарной схеме усвоения пищи, и обряд поглощения конкретной еды является первой известной человеку формой слияния…

Проглатывание «содержимого» и усвоение съеденного производит внутренние изменения. Преобразование клеток организма через прием пищи является самым элементарным из животных преобразований, испытываемых людьми. Вкусив пищи, усталый, ослабевший и голодный человек превращается в сильное, удовлетворенное, полное жизни существо, а умирающего от жажды освежает или даже меняет опьяняющий напиток. Это есть и должно оставаться основным переживанием до тех пор, пока будет существовать человек[453].

Змей – древнее и опасное порождение первичной материи, которое сбрасывает кожу и обновляется, возрождается, – подстрекает человека дерзнуть и вкусить плод, отчуждающий его от рая и Бога.

Змея играет в мифологии двойственную роль – это действующая сила и символ трансформации, а также главный представитель изначальной, не разделившейся уроборической сущности. Эдемский змей дает человеку божественное знание, но не наделяет компенсирующими его силой и бессмертием. Такое «просвещение» порождает беспрецедентную катастрофу, настолько мощную, что не только запускает процесс окончательного разделения неба и земли, но и создает более или менее постоянную (и трагическую) связь между обещанием знания и появлением зла. Змей занимает в христианской душе то же категориальное пространство, что и Люцифер, «носитель света», дух необузданного разума, во многом потому, что непривычная, новая мысль (продукт здравого рассудка) обладает тем же потенциалом разрушения, что и любое стихийное бедствие. Однако такое отождествление является несколько односторонним, поскольку нисхождение в хаос, вдохновленное аномалией, – это только половина мифологической истории, его также можно рассматривать как необходимое условие для перехода в высшее состояние сознания (даже для пришествия во плоти Христа, «второго плода дерева познания»). Юнг считает, что именно по этой причине средневековые алхимики склонялись к гностическому толкованию истории о потерянном рае:

Таким образом, мы наблюдаем параллель головы дракона с Христом. Согласно гностическим представлениям, сын высшего божества принял форму змея в Раю, чтобы научить наших прародителей искусству объективной оценки происходящего, чтобы они увидели, что работа демиурга [Бога, который изначально создал мир] была несовершенной[454].

Эдемский змей – это, прежде всего, неизвестная сила, все еще таящаяся «внутри» нервной системы, внутри «древа мира» – это врожденная ипостась ума, его способность получать откровение, разрушать устойчивость космоса и расширять область сознания. Именно «бессознательное» (образное) восприятие мысли привело средневековую алхимию к тому, что она рассматривала змея как «таинственную субстанцию», преобразующуюся внутри древа, и считала его самой «жизнью» этого дерева[455].

Это сродни любопытству, «от которого кошка сдохла», и, в равной степени, любознательности, вдохновляющей на открытия. Запретный или неизвестный объект окутан тайной, он существует вне привычного, знакомого, исследованного мира. Повеление «не делать этого» неизбежно придает загадочность ситуации, о которой идет речь: что в ней такого опасного (мощного, интересного), что нужно сделать вид, как будто ее нет? Явный запрет заражает вещь «драконом хаоса» – так сказать, помещает в него змею. Он гарантирует, что этот предмет или явление по крайней мере привлечет к себе внимание (неизвестное неизбежно вызывает страх и желание приблизиться). Таким образом, связь змея/дракона с хаосом/запретным объектом можно рассматривать и с физиологической точки зрения. Последователи кундалини-йоги считают, что работу сознания контролирует змея – создание позвоночника, хранилище духовной энергии. Цель кундалини-йоги – «пробудить» эту змею и таким образом достичь экстаза и просветления.

У змеи с позвоночником есть как очевидное, так и более тонкое сходство. Во-первых, это форма, во-вторых, – общая история эволюции. Нервные системы человека и рептилии частично состоят из схожих филогенетически древних структур, в которых таится огромная возбуждающая сила. Глубокие отделы стволовой части мозга – «голова» позвоночной змеи – выполняют действия, от которых полностью зависит работа сознания[456]. Человек, провалившийся в сон (находящийся в бессознательном состоянии), может мгновенно проснуться и почувствовать бодрость при стимуляции этих отделов, например, если происходит что-то неожиданное и потенциально опасное. Спящую мать быстро поднимает на ноги неожиданный крик ее ребенка. Контраст между желанным и текущим состоянием (между идеальным будущим и настоящим) не исчезает даже во сне. Неизвестное пробуждает ото сна. Угроза (а в более общем плане, появление неизвестного) побуждает к активному исследованию, призванному расширить умение приспосабливаться (или стимулировать испуг и прекращение деятельности), и вызывает резкое повышение интереса и обострение сознания. Это означает, что сознание как феномен во многом зависит от активации древних схем, реагирующих на новизну. В ходе эволюции область возбуждения человеческого мозга увеличилась, тем не менее бдительность все еще зависит от очень архаичных подразделов нервной системы. Это знание эхом отзывается в мифах и литературе. К примеру, Мефистофель Гёте утверждал:

Змей, моей прабабки следуй изреченью, Подобье божие утратив в заключенье[457].

У сознательного животного самая высокая мотивация. Оно живет, постоянно чувствуя угрозу (собственной гибели), и вечно стремится это исправить – надеется, что, изучая пугающее неизвестное, можно накопить спасительное знание. Четкое понимание скрывающихся повсюду смертельных опасностей и бесконечных возможностей, формировавшееся в течение многих веков, вывело сознание человека на гораздо более высокий уровень по сравнению с его ближайшими сородичами. Благодаря развитию когнитивных систем мы во всем замечаем что-то новое. К добру это или нет, но мы также чувствуем смертельную опасность при любом соприкосновении с неизвестным. Это, конечно, вызывает тревогу, но если мы не убегаем, в нас также просыпается любопытство. Получается, что змей внешнего неизвестного действует, так сказать, в согласии со змеем внутреннего неизвестного: постижение загадочных явлений, выходящих за пределы привычной адаптации (то есть вечной тайны, ограниченной смертностью), порождает постоянную сознательность – по крайней мере, в принципе. Именно по этой причине Будда именуется «пробужденным». Наш развивающийся мозг, изначально сформировавшийся для того, чтобы облегчать приспособление к окружающей среде, вместо этого повсюду видит риски и возможности. Схема, предназначенная для исследования аномалии и преодоления ее воздействия, как только исследование привело к желаемым последствиям, вместо этого работает постоянно. Мы стремимся достичь удаляющейся цели и потому вечно неустроенны, несчастны, неудовлетворены, напуганы, а также бодры и полны надежд.

Находясь в обществе, человек усваивает знания, многократно приумноженные столетиями развития культуры и достигшие кульминации в формировании детального образа самого себя. Это породило в нем ясное понимание смертности как определяющей черты существования. Самоопределение неразрывно связывает любое исследование с угрозой – вечно заражает полученные знания намеком на конечность жизни и существование абсолютно необъяснимого неизвестного. Из-за этого люди считают мир, который они построили, вечно несовершенным и навсегда лишенным безопасности, а незнакомую территорию – «местом смерти», а не только неиссякаемым источником новой спасительной информации. Каждый объект, каждая грань таинственного и манящего опыта призвана поддерживать повышенную концентрацию сознания как вечной, пугающей и благоприятной особенности человеческого существования.