Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 71)

Исторический строй защищает себя и свою структуру двумя взаимосвязанными способами. Во-первых, он подавляет изначально полезные, но антиобщественные формы поведения (которые могут нарушить стабильность групповой культуры), связывая их с определенным наказанием (или, по крайней мере, с угрозой его осуществления). Таким наказанием может стать фактическое применение нежелательных санкций или менее очевидное лишение права выступать в качестве признанного представителя социальной структуры. В последнем случае это означает, что человек, ранее ставший членом общества, перестает отождествляться с ним (подражать его укладам, осваивать его устои). У него нарастает гнетущее чувство вины или тревоги как следствие потери цели, крушения ценностей и повторного соприкосновения с ситуациями, вырванными из привычного контекста и оттого ставшими незнакомыми. Такое эмоционально невыносимое состояние может возникнуть при изгнании, которое нередко сознательно применяется в обществе для наказания правонарушителей. Его же самостоятельно переживают небрежные, высокомерные или невежественные люди, которые «убили» то, что их поддерживает[373].

Во-вторых, с точки зрения культуры исторический строй остается незыблемым, если он поощряет стратегии поведения людей, которые удовлетворяют личные потребности и одновременно увеличивают устойчивость группы. Например, освоение полезной в обществе профессии позволяет осуществлять значимую деятельность и поддерживать или по крайней мере не подрывать стабильность исторического строя, который регулирует реакцию человека на угрозу. Таким образом, становясь представителем уважаемой профессии, посвященный и отождествляемый со своей группой человек обретает одобренную равными ему членами общества возможность получать удовольствие от достижения цели и относительную защиту от наказания, стыда и чувства вины. Потенциально расстраивающая конкуренция между социально приемлемыми способами существования в общественной группе также сводится к минимуму благодаря культуре. Каждая из многих профессий, существующих в активном, сложноустроенном обществе, является следствием героической деятельности в прошлом. Благодаря ей появился род занятий, усовершенствованный столь же героической деятельностью, которая позволила поддерживать и обновлять его (при наличии других конкурирующих видов деятельности и постоянно меняющегося общественного спроса). Например, юрист и врач – это два воплощения идеологии, вложенные в более сложные всеобъемлющие схемы повествования. Их сферы деятельности, знаний и компетенции будут разграничены до тех пор, пока они существуют на одной и той же территории и между ними не возникает разрушительного и вредоносного конфликта. Это можно сравнить с объединением мертвых королей под властью героя: и врачи, и юристы подчиняются принципам высшего порядка, которые управляют их поведением так, что один может спокойно выносить (по крайней мере, в разумных пределах) присутствие другого.

Грамотно устроенная патриархальная система удовлетворяет нужды настоящего, принимая во внимание потребности будущего и одновременно отвечая на запросы конкретного человека и его окружения. О пригодности возможностей культуры судят по индивидуальной эмоциональной реакции. На основании общей эмоциональной оценки в сочетании с дополнительными ограничениями стабильности и приспособляемости неизбежно формируются сообщества людей (и нравственные системы) с узнаваемыми особенностями и историей возникновения. Построение успешной группы – самый трудный из подвигов – означает создание общины, состоящей из отдельных личностей, которые действуют в своих собственных интересах (по крайней мере, настолько, чтобы сделать свою жизнь сносной) и при этом одновременно поддерживают и развивают свою культуру. Требование удовлетворять, защищать и адаптировать (предъявляемое и человеку, и группе) в течение длительных и переменных отрезков времени накладывает серьезные внутренние ограничения на то, как должно функционировать успешное общество. Можно сказать, что такие запреты обеспечивают универсальные границы приемлемой человеческой нравственности. О том, что именно приемлемо, а что нет, ведутся жаркие споры, но общая картина остается совершенно ясной. Она всегда представлена в обряде, мифологии и повествовании, которые с неизменным очарованием изображают и описывают внутренне значимые темы. Ницше пишет:

Что отдельные философские понятия не представляют собою ничего произвольного, ничего само по себе произрастающего, а вырастают в соотношении и родстве друг с другом; что, несмотря на всю кажущуюся внезапность и произвольность их появления в истории мышления, они все же точно так же принадлежат к известной системе, как все виды фауны в данной части света, – это сказывается напоследок в той уверенности, с которой самые различные философы постоянно заполняют некую краеугольную схему возможных философий. Под незримым ярмом постоянно вновь пробегают они по одному и тому же круговому пути, и как бы независимо ни чувствовали они себя друг от друга со своей критической или систематической волей, нечто в них самих ведет их, нечто гонит их в определенном порядке друг за другом – прирожденная систематичность и родство понятий.

Их мышление в самом деле является в гораздо меньшей степени открыванием нового, нежели опознаванием, припоминанием старого, – возвращением под родной кров, в далекую стародавнюю общую вотчину души, в которой некогда выросли эти понятия, – в этом отношении философствование есть род атавизма высшего порядка[374].

Принятие определенного способа существования позволяет одновременно определять смысл объектов и нравственность поведения. Объекты приобретают значение в соответствии с тем, как воспринимается их полезность – способствуют ли они продвижению от невыносимого настоящего к идеальному будущему. Точно так же считается, что нравственное поведение помогает такому движению, а аморальное – препятствует ему. Безусловно, непросто определить, что составляет основу природы нравственности или сравнительной ценности предметов. Фактически такое рассуждение подразумевает постоянную необходимость адаптации. Однозначного решения вопроса о том, какова природа высшего идеала или высшего блага, не существует, потому что среда, которая хочет знать ответ, постоянно меняется с течением времени (по сути, это изменение и есть течение времени). Что, однако, не исключает полезности всех нравственных реакций, поскольку они должны быть сформулированы прежде, чем произойдет какое-либо действие или толкование. Время доказывает, что предлагать в качестве решения фиксированную структуру в противоположность процессу (в данном случае творческому процессу создания механизмов адаптации в ходе общения) совершенно бессмысленно.

На личностном и общественном уровнях ведется спор о сравнительной ценности опыта, объектов и моделей поведения. Негласное предположение «А», на котором (гипотетически) основывается поведение «А», подчиняется предположению «Б», «Б», в свою очередь, подчиняется «В» и так далее, в соответствии с некоей скрытой схемой или понятием предельной ценности. Такое предположение впервые проявляется в поведении и в поведенческом конфликте задолго до того, как его можно будет представить эпизодически или семантически. Можно сказать, что возникновение схемы предельной ценности является неизбежным следствием социальной эволюции людей и совершенствования их исследовательской деятельности. Устройство культуры, воплощенное в душе человека, берет начало в творчестве, подражании ему и объединении собственного и перенятого действия. Поэтому его можно определить как приспособление к обстоятельствам и представление единого шаблона поведения. Все это может отображаться в эпизодической памяти и обобщаться семантической системой. Такой процесс приводит к созданию истории или повествования. Любое повествование содержит в себе набор нравственных допущений. Представление этого (в первую очередь социального) морального кодекса в эпизодической памяти составляет основу мифа, дает почву и материал для последующего развития догматов религии или законов нравственности, выраженных словами. Преимущества такого упорядочивания предоставлены самой абстракцией: простота общения, облегчение преобразования и формальное провозглашение (исторически священных) принципов, необходимых при разрешении возникающих споров о ценностях. К недостаткам (менее очевидным и узнаваемым) относятся преждевременное прекращение творческих усилий и категоричное обращение к мудрости (отжившего) прошлого.

Люди как социальные животные действуют так, «будто» они вдохновляются (ограниченной) системой более или менее внутренне согласованных и принятых нравственных добродетелей, даже при отсутствии явного (описательного) представления об этой системе. Природа этих добродетелей, изначально воплощенных в поведении, становилась все более понятной в ходе эволюции человеческого познания, опосредованной обществом (она лучше представлялась с помощью описательного мышления и откладывалась в памяти). Тем не менее даже в настоящее время очень трудно определить и четко сформулировать, из чего складывается добродетельное поведение, точно описать, как люди должны действовать (и действуют), установить цели, которым служит такое поведение, и предоставить ясное и точное обоснование таких утверждений. Культура во многом является общепринятым моральным кодексом, и отклонения от него, как правило, легко выявляются, по крайней мере после того, как они произошли. Тем не менее определение области нравственности все еще склонно выходить за пределы возможностей описательного мышления, и поэтому природа большей части того, что мы считаем высокоморальным поведением, во многом бессознательна. Как следствие, нам легко запутаться в критериях нравственности и сделать неуместные, несвоевременные и опасные жесткие выводы.