Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 46)

Иногда адаптация – это лишь приспособление средств к цели. В более редких случаях (которые неизбежно наступают) она подразумевает переосмысление «того, что известно» – невыносимого настоящего, желанного будущего и средств его достижения, – потому что оно смертельно устарело. Совокупность этих процессов проявляется в иудеохристианской традиции как мифическое Слово Божие (и воплощается в Христе, христианском культурном герое). Это сила, которая создает субъект и объект из первобытного хаоса (и, следовательно, предшествует существованию обоих). Она порождает традицию, которая оправдывает уязвимое существование перед лицом постоянной смертельной угрозы, и обновляет ее, если с годами она устаревает и становится гнетуще-неприемлемой.

Шумерские и египетские мифы изображают чрезвычайно сложные умозаключения в ритуальной (драматической) и образной форме. Это не целенаправленная мистификация, а способ оформления мысли до того, как она достаточно разовьется и станет очевидной и понятной. Люди разыгрывали и пытались создавать полноценные субъективные модели мира опыта – мира, который нам всегда приходится осмысливать, – задолго до того, как их содержание становилось доступным пониманию в современном смысле.

Краткий анализ шумерской и египетской теологии, а также ее связи с политическими действиями показал, как развивались наиболее важные современные теории и что они на самом деле означают. Понимание, основанное на двух-трех конкретных примерах, укрепляется в процессе более общего обсуждения. Поэтому мы переключаемся с анализа историй в целом, более убедительных по своей природе, на подробное описание мифологических персонажей, сущность и взаимодействие которых составляют мир (совокупность значения исследуемых вещей и самих вещей; того, что было изучено и стало знакомым; непредсказуемого, которое еще предстоит встретить; и процесса, который выступает посредником между ними). Следует дополнительно рассмотреть еще один ключевой элемент – состояние бытия, при котором происходит разделение на три составных элемента опыта (или которое предшествует такому разделению). Его можно определить как истинный источник всех вещей, субъектов и объектов, начало и конец всего сущего. На рисунке 28 схематично изображен целостный мифологический «мир опыта» (как личность, территория и процесс). Сначала мы обратимся к многоликой природе представлений о состоянии изначального неделимого хаоса, а затем к более подробному описанию его «детей»: божественных прародителей – природы и культуры – и божественного Сына, ребенка одновременно и первого творца, и его вечного противника.

Рис. 28. Составные элементы опыта как личность, территория и процесс

Дракон первобытного хаоса

Источник всего сущего безграничен. Все непременно должно вернуться туда, откуда возникло. Ибо с течением времени все сущее творит несправедливость, которую следует искупить[271].

Стоит ли вообще рассуждать о природе «того, что существовало до всякого опыта» или «того, что еще не исследовано»? Так или иначе, бо́льшую часть времени человечество предавалось подобным размышлениям в попытках постичь тайну своего появления на свет и возникновения окружающего мира. Определить, что было до того, как что-либо было, кажется невозможным. Миф пытается решить эту нереальную задачу с помощью метафоры потому, что неизвестные или отчасти известные вещи всегда имеют общие критерии значимости с чем-то более тщательно исследованным, понятым и знакомым. Таким образом, два и более объекта или ситуации занимают одно и то же мифологическое либо образное пространство, поскольку они имеют схожую форму, функцию или способность вызывать эмоции и принуждать к определенному поведению. К примеру, корень мандрагоры по своей природе отождествляется с человеком, потому что он имеет форму человека. Марс – воинственная планета, потому что он красный, а красный – это цвет крови, и он непроизвольно ассоциируется с агрессией. Жидкая ртуть (и дух, который ее населяет) сродни морской воде, потому что они обе могут растворять и преобразовывать. Темнота и звери в чаще – это, по сути, одно и то же: нечто незнакомое и страшное, в присутствии которого невозможно сохранять спокойствие. Метафора связывает разные вещи и ситуации, концентрируясь на их феноменологических, эмоциональных, функциональных и мотивационных особенностях. Она помогает постигать (то есть использовать) то, что в противном случае могло бы остаться совершенно загадочным.

Мифы о происхождении метафорически изображают природу бесконечного потенциала бытия до начала опыта. Эта общая символическая конструкция принимает множество частных форм, каждая из которых представляет собой некую попытку осмыслить невообразимое целое. Эти формы варьируются по своей природе от особых и конкретных до общих и абстрактных, на их развитие влияют сложившиеся в текущий момент природные и культурные условия. Процесс метафорического представления – это связующий мост между вечным неизвестным и тем, что может быть непосредственно исследовано, пережито и понято.

Мифические символы изначального хаоса – это образные картины парадоксальной совокупности: состояние самодостаточности, слияния (то есть нечто крайне определенное), в котором все, что будет затем различено, пребывает в единстве; состояние, в котором бытие и небытие, начало и конец, материя и энергия, дух и тело, сознание и бессознательное, женственность и мужественность, ночь и день соединены до разделения на отдельные элементы опыта. Все мыслимые пары противоположностей и противоречивых сил пребывают здесь вместе – во всеохватывающих объятиях всеведущего, вездесущего, всемогущего и совершенно таинственного Бога. Этот цельный и абсолютно завершенный прообраз рая существует в противоположность грешному миру, несовершенному, неполному и невыносимому, подвешенному во времени и пространстве. Он окружает его, как темнота окутывает день, составляет начало вещей, источник и в то же время место отдыха и последнее пристанище всего сущего. Уильям Джеймс попытался описать это место такими словами:

Этого не выразить пустыми словами, Потому что слова бессвязные и связные – суть одно. Они исчезают! И это бесконечно! Бесконечно! Разве ты не видишь разницы, не видишь сходства? Противоположности всегда объединяются! Я говорю тебе: «Пиши!» И повторяю: «Не пиши!» Крайности, крайности, крайности!.. Есть нечто одно и совсем другое! Опьянение – и вовсе не хмель. Каждая попытка все исправить – вечные попытки сделать иначе — Это есть То, что исчезает навсегда, пока мы движемся[272].

Это состояние – «совокупность всего сущего» – можно было бы рассматривать как «объективный мир при отсутствии субъекта», хотя это слишком узкое представление: когда изначальный хаос начинает видоизменяться, в нем уже имеется нечто, эволюционирующее в субъект. Согласно так называемой объективной точке зрения, воспринимаемые предметы и явления существуют независимо от того, кто их воспринимает. До некоторой степени это верно. Вещи имеют природу, которая кажется независимой от личной воли, они следуют своим собственным законам бытия и развития вопреки нашим желаниям. Однако определить, что такое вещь, в отсутствие субъекта гораздо труднее, чем можно себе представить. Ценность объекта безусловно может меняться, если в системе взглядов происходит сдвиг. Однако может меняться и то, что собой представляет сам объект. Стол, к примеру, существует как стол, потому что границы его восприятия довольно узки. Нечто представляет собой этот предмет на изолированном уровне анализа, который определяется природой наблюдателя. В отсутствие наблюдателя можно было бы спросить, что же представляет собой то, что постигается? Правильный уровень анализа и уточнения должен быть субатомным, атомным или молекулярным (или всеми тремя сразу)? Следует ли считать стол неразличимым элементом земли, к которой он притягивается, солнечной системы, частью которой является наша планета, или целой галактики? Та же проблема возникает с точки зрения принадлежности ко времени. Стол когда-то был деревом, до этого – землей, еще раньше – скалой или даже звездой. Этот предмет имеет сложную и длительную историю развития. Во что он превратится потом? Возможно, он станет пеплом, затем землей, а в очень далеком будущем – частью Солнца (когда его плазма в конце концов снова окутает Землю). Стол – это то, чем он является, только в очень узком промежутке пространства и времени (который точно характеризует наше сознание). Так что же такое стол как объект независимый, то есть свободный от довольно тесных барьеров человеческой точки зрения? Что есть объект, если его представить на всех пространственно-временных уровнях анализа одновременно? Подразумевает ли существование вещи ее взаимодействие со всем, на что она влияет и под чьим гравитационным и электромагнитным влиянием она находится? Является ли эта «вещь» одновременно всем, чем она когда-то была, есть и будет? Где же тогда ее границы? Как ее можно выделить из массы других вещей? А без такого выделения, почему можно утверждать, что она существует? Вопрос: что такое объект при отсутствии системы взглядов? Ответ: это все мыслимое одновременно – то, что составляет союз всех различимых в настоящее время противоположностей (и что-то, что по этой причине нельзя легко отличить от ничего).