Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 43)

«Ныне владыка ты наш, как вольности нам ты назначил, Благодарностью нашей тебе что еще будет? Кумирню [жилище] воздвигнем, наречем ей имя! Почивальню твою…»[252]

Это жилище – Вавилон, венец цивилизации, мифическое священное пространство, навечно посвященное Мардуку.

Поэма «Энума элиш» описывает природу вечных отношений между (непознаваемым) источником всего сущего, «богами», которые управляют жизнью человека, и субъектом или процессом, который обретает определенный опыт, решившись на добровольную встречу с неизвестным. Вся история, рассказанная в шумерском мифе о сотворении мира, схематично показана на рисунке 22. Тиамат изображается одновременно как первоисточник всего (матерь богов), как сила, которая все разрушает, как супруга патриархального духовного начала, от которого также зависит творение (Апсу), и, наконец, как субстанция, разрубаемая на части героем – строителем мира. Мардук, последнее дитя инстинктивного творения, – это персонаж, который добровольно сталкивается с созидательной/разрушительной силой «места», из которого возникают все вещи. Он – воинственное божество, прототип западной культуры, который яростно разрубает на части неизвестное и создает из них предсказуемый мир.

В этом предании скрыто сложное и тонко сбалансированное понятие причинности. Ни один из элементов повествования не противоречит другому, хотя они подчеркивают различные стороны одного и того же процесса. Что-то должно существовать до создания известных вещей (что-то, что невозможно представить в отсутствие субъекта). Это загадочное нечто можно изобразить как всепожирающую праматерь всего сущего. Однако отдельные, различимые, знакомые элементы человеческого опыта существуют сами по себе, потому что мыслящая личность может их обнаружить, выстроить и преобразовать. Таким образом, роль сына-героя в сотворении вещей столь же первична, как и роль матери, хотя понять это несколько труднее. Тем не менее шумеры отлично выразили эту мысль в повествовательной форме. Создавая драматический образ героя-созидателя, они совсем недалеко ушли от ключевого христианского учения о Логосе – творческом Слове (а значит и от современного понятия «сознания»).

Рис. 22. Схематическое изображение «Энума элиш»

Мифическая притча о Мардуке и Тиамат повествует о том, что личность способна по доброй воле исследовать непознанное и, как следствие, созидать. Герой расчленяет мир непредсказуемого (неисследованную территорию, условно названную Тиамат) на некие различимые элементы. Он плетет сеть определенного смысла, способную охватить необъятное неизвестное, и воплощает божественное мужское начало, призванное творить порядок из хаоса. Убийство вездесущего чудовища и построение Вселенной из его частей – это символический образ (метафора) отважной встречи с глобальным неизвестным, приспособления к нему и в результате построения или порождения определенности и порядка. Обряд, который выполнял правитель Месопотамии (ритуальное воплощение Мардука), олицетворял его могущество. На нем до сих пор основываются наши представления о законной власти. Отождествление царя с самым величайшим из божеств – провозглашенного и избранного теми же высшими силами – обеспечивало его авторитет и помогало поддерживать общественный порядок и душевное спокойствие населения страны. Более того, правитель Месопотамии был для своего народа тем же, чем был для него Мардук: ритуальным образцом для подражания, человеком, чьи поступки служили мерилом всех действий, совершаемых на территории царства, личностью, которая была государством, поскольку именно государство определяло и разрешало взаимодействия между людьми (что в конце концов и является его основной функцией). Поэтому Вавилон считался воплощением «царства бога на земле», то есть имитацией небесного порядка, а его правитель – олицетворением Мардука, по крайней мере, если он почитал устои, был справедлив, мужествен и созидателен. М. Элиаде так описывает сакральность владыки Месопотамии и обряды, призванные поддерживать этот образ:

В Вавилоне поэму «Энума элиш» читали в храмах на четвертый день празднеств Нового года. Этот праздник – по-шумерски загмук («начало года»), по-аккадски акиту [шумеры и аккадцы объединились и образовали Вавилон] – длился первые двенадцать дней месяца нисан. Он включал целый ряд действий. Назовем наиболее важные из них: 1) день царского искупления, соответствующий «заточению» Мардука; 2) освобождение Мардука; 3) ритуальные битвы и триумфальная процессия в Бит Акиту (дом новогоднего празднества) под предводительством царя, завершающаяся пиршеством; 4) иерогамия царя с храмовой жрицей, олицетворяющей богиню; 5) определение судеб богами[253].

Здесь необходимо пояснить значение некоторых терминов и смысл двух последних действий.

Во-первых, относительно 4 пункта следует отметить, что иерогамия – это мистический брак царя и царицы или богини, символический союз жажды исследования (воплощенной царем) с положительной стороной неизвестного, воплощенной верховной жрицей. Мардук (царь) изначально находится в заточении (см. описание Осириса, приведенное ниже), что означает его временное отстранение от привычных повседневных государственных дел. Он освобождается, чтобы встретиться с Тиамат и соединяется с ней в акте любви. Этот сексуальный (читай – творческий) союз символизирует соприкосновение процесса познания, воплощенного царем (Мардуком), с неизвестным, воплощенным Тиамат (верховной жрицей), в результате которого мы получаем новую информация и формируем модели приспособления. Порождение знания ассоциируется с изначально созидательным половым актом. Божество хаоса, или неведомое, обычно предстает в женском обличии (наполовину отрицательным, наполовину положительным), как только устанавливается первоначальное разделение между порядком и хаосом. Этому божеству приписывается женская природа в основном потому, что неизвестное служит матрицей (утробой), из которой рождаются определенные формы. Непознанное наделяют отрицательными чертами (вспомните грозную Тиамат), потому что оно несет разрушение, а положительными (верховная жрица, Исида в египетском мифе об Осирисе, Дева Мария в христианстве) – потому что оно также является творческим и воспроизводящим началом.

Во-вторых, в отношении пункта 5 следует отметить, что правитель (как воплощение божества) должен был определять судьбы, потому что он одновременно был героем – ритуальной моделью для подражания – и обладал абсолютной властью. Управление жизнью людей было его святым долгом. В теории и на практике он был самым могущественным членом общества и олицетворял доминирующую стратегию в иерархии поведенческой адаптации. То, что он не мог определить законом, он должен был показать на примере (поскольку свод законов как воплощение мудрости прошлого не всегда помогает в решении проблем настоящего). Эту мысль (как мы увидим далее) гораздо яснее выразили древние египтяне. Вернемся к описанию Элиаде:

Первое действие мифо-ритуального сценария – унижение царя и заточение Мардука – обозначает регрессию мира в докосмогонический хаос. В святилище Мардука первосвященник снимал с царя символы его власти (скипетр, кольцо, меч и корону) и бил по лицу. Затем, стоя на коленях, царь делал заявление о своей невиновности: «Я не совершал греха, о Господь моей страны, я не оставлял заботу о твоей божественности». Первосвященник отвечал от имени Мардука: «Не бойся… Мардук услышит твою молитву. Он расширит твое царство…»

Тем временем народ искал Мардука, «заточенного в горе», – формула, обозначавшая смерть божества [вследствие нисхождения]… далеко от солнца и света.

Когда великое неизвестное одерживает верх и мир возвращается в состояние докосмогонического хаоса, герой временно отсутствует, ведь именно он воплощает процесс, превращающий хаос в порядок. Поэтому повторное появление Великой Матери в устрашающем обличии, смерть Великого Отца (который служит защитой от своей созидательной и разрушительной супруги) и исчезновение героя (который превращает хаос в порядок) представляют собой разные способы рассказать историю о том, что в мире сложился угрожающий жизни дисбаланс составных элементов опыта. Далее Элиаде описывает повторное появление или возрождение Мардука:

В конце концов его спасали и боги воссоединялись (т. е. их статуи ставили рядом) для определения судеб. Этот эпизод соответствует утверждению Мардука в качестве верховного божества в «Энума элиш». Царь ведет процессию к Бит Акиту, зданию, расположенному за пределами города. Процессия представляет воинство богов, выступающее против Тиамат. По одной из надписей Синнахериба можно предположить, что так имитировалась первоначальная битва. Царь олицетворял Ашшура (бога, который сменил Мардука). Иерогамия происходила после возвращения с пиршества в Бит Акиту. Последним актом было определение судеб каждого месяца года. «Определяя» их, осуществляли ритуальное сотворение года, т. е. обеспечивали благополучие, плодородие, богатство вновь рожденного мира…

Роль царя в акиту недостаточно известна. Его «унижение» соответствует возвращению мира в «хаос» и заточению Мардука в горе. Царь изображает бога в битве против Тиамат и в иерогамии с храмовой жрицей. Однако идентификация с богом отмечается не всегда: по сценарию своего унижения, как мы видели, царь обращается к Мардуку. В то же время сакральная природа месопотамского суверена подтверждается совершенно достоверно…