Я не совсем понимаю, что движет моим трудом, хотя теперь все гораздо яснее, чем три или четыре года назад, когда это тема буквально сводила меня с ума. В то время я был одержим мыслью о войне, мне часто снились очень жестокие сны о разрушении. Теперь я думаю, что мое отношение к смерти в массовом масштабе было тесно связано с личными переживаниями и что частные размышления о смысле жизни (которые возникали при созерцании смерти) стали более обобщенными и перенеслись на ценности человечества и цели существования в целом.
Карл Юнг предположил, что все личные проблемы имеют отношение к обществу, потому что все мы очень похожи, и что, если обнародовать любое достаточно емкое решение такой проблемы, уменьшится вероятность возникновения ее в будущем у кого-то другого[660]. Именно так человек и общество поддерживают друг друга. Получается, что озабоченность войной и сопутствующей ей смертью миллионов людей привела меня к размышлениям о смысле жизни на личном уровне. Я никогда не считал такие размышления уместными или правдоподобными до того, как близко соприкоснулся с этим вопросом, – и кажется, они все еще граничат с тем, что обычно считается безумием.
Многие утверждают, что причины войны коренятся в политике. Поскольку группы людей сражаются друг с другом и именно группы характеризуют политическую деятельность, это убеждение выглядит вполне обоснованным, и на самом деле оно в какой-то степени истинно. Однако столь же верно и другое: то, чего не хочется найти, хорошо искать там, где его точно не будет. Поэтому современная озабоченность мировой политикой и необходимость делать «благое дело», а не жить ответственно, по-моему, доказывает то, что желание ничего не найти часто превосходит реальные поиски правды. Видишь ли, люди действительно не хотят знать истину, потому что она разрушает то, что воздвигает нехватка веры, и ложное утешение, которое она предлагает. Невозможно одновременно жить в идеальном и действительном мирах. Отказ от фантазии ради реальности зачастую кажется неприемлемым. В основе уклонения от познания отчасти лежит желание избежать ответственности, а также страх перед открывающимися возможностями. По крайней мере, мне так кажется.
Поскольку каждый человек (включая меня) – это продукт своего времени, я искал то, что хотел найти, там, где это было для всех очевидно – в политике, политологии и теориях группового поведения. Несколько лет жизни я потратил на Новую демократическую партию и изучение политологии, пока не узнал, что изучение проблемы сквозь призму социализма (и всех прочих «-измов», если на то пошло) и решение этой проблемы – совсем не одно и то же. В первом случае виноват кто угодно другой – богатые, американцы, белые, правительство, система, – но не вы.
Постепенно я осознал, что глобальные проблемы существуют потому, что все люди на земном шаре думают и действуют так, чтобы они никуда и не исчезали. Если у проблемы есть решение, все, что о ней говорят другие, – неправильно, да и то, что об этом думал я, также было в корне неверно. Нехитрая суть такого рассуждения неумолимо приводит к следующему выводу: чем глубже проблема, тем глубже заблуждение (с моей точки зрения).
Я пришел к убеждению, что само выживание, и не только оно, зависит от решения проблемы войны. Так неужели все, во что я верил, было неправильно? Это не особенно приятное соображение сильно осложнялось пониманием того, что, твердо веря во множество вещей, я не всегда знал, во что именно я верю или почему.
Видишь ли, все мои убеждения обусловливала сама история даже тогда, когда я этого не знал. Именно бессознательное высокомерие заставляло меня утверждать, что я имею хотя бы смутное представление о том, кем или чем я был, что было создано в ходе истории и как это на меня повлияло.
Одно дело не знать ответов и совсем другое – быть не в состоянии рассмотреть сам вопрос.
Мне казалось, что я смогу противостоять страхам, которые овладели моими снами, если смело посмотрю им в лицо. Эта мысль была дарована мне милостью Божьей. Я поверил, что смогу наконец найти то, чего хочу больше всего (если вынесу правду и буду готов следовать за ней, куда бы она ни привела; если решу посвятить жизнь тому, чтобы действовать, руководствуясь своим открытием, что бы оно ни означало, зная, что однажды предпринятая неудачная попытка разрушит мое самоуважение, здравомыслие и желание жить).
Теперь я верю, что этот выбор стоит перед каждым человеком, даже если он о нем не знает или отказывается его признавать; мы делаем выбор, каждый раз принимая решение или совершая поступок.
Все, что я думаю и делаю, обусловливает история – кажется, я это уже говорил. Стараясь понять то, что становится самоочевидным сразу же после осмысления, я пришел к изучению истории как психологического феномена. Видишь ли, если история произвела то, о чем я думаю и чем являюсь, она должна принять во мне некую форму и изнутри определить мою суть. Точно так же я ношу в себе твой образ: воспоминания о том, как ты себя ведешь и чего ожидаешь. В детстве он оказал мощное влияние на мое поведение, ведь даже когда тебя не было рядом, я был вынужден следовать тем же правилам, что и ты (которым я научился через подражание и которые ты внушил мне через похвалу и наказание). А когда я вижу тебя во сне, этот образ во мне даже принимает форму личности.
Каждый человек носит в себе образ родителей, который управляет его поведением, хотя бы отчасти, – с психологической точки зрения это совершенно очевидно.
И все же правила, которым ты следовал – и которым я научился от тебя, – были созданы не тобой: их привили тебе в детстве так же, как ты передал их мне.
Пожалуй, бо́льшая часть того, что я узнал от тебя, не была выражена словами. Законы, по которым ты действовал (и которые я усвоил через наблюдение), скрывались в твоем поведении и затем проникли в мое. Именно так я учился языку – в основном наблюдая и слушая, а порой следуя четким инструкциям. Но можно говорить правильно и все же не знать основных правил грамматики, можно влиять на мир и делать предположения о его природе, не имея четкого представления о ценностях и убеждениях, на которые опираются эти действия и предположения.
Структура языка формировалась в процессе истории и в некотором смысле является его воплощением, как и модель того, что управляет нашими действиями.
Меня ошеломили последствия этой мысли. Я пытался рассматривать историю как единое явление – отчасти как вещь, – чтобы понять, что́ она такое и как влияет на мои мысли и действия. Если ты осознаешь, что у тебя в голове каким-то образом появилась история и ты ничего не знаешь о ее значимости и смысле – почти всегда это именно так, – ты должен осознать, что также ничего не знаешь о самом себе.
В новой книге я пытаюсь объяснить психологическое значение истории – ее смысл. Попутно я открыл ряд интересных вещей:
1. Все культуры, за исключением западной, не имеют истории, основанной на объективных событиях. История альтернативных культур – даже таких высокоразвитых, как индийская, китайская и древнегреческая, – является мифологической: она описывает то, что событие означало с психологической, а не с практической точки зрения.
2. Все культуры, даже самые несопоставимые по своей природе, развиваются в довольно предсказуемых направлениях. Их мифология имеет некоторые постоянные черты (все языки также имеют общую грамматическую структуру, если рассматривать их обобщенно). Пути развития культуры определяются биологически, а правила, по которым происходит этот процесс, возникают как следствие психологического выражения нейрофизиологических структур. (Этот тезис труднее всего доказать, но у меня появилось несколько веских доводов в его пользу, и по мере того, как я изучаю нейроанатомию и нейропсихологию, они становятся более ясными).
3. Мифологические толкования истории, как и библейские, не менее истинны, чем привычные нам опытно-научные обоснования, но причины их истинности различаются. Западные историки описывают (или думают, что описывают) то, что произошло. Традиции мифологии и религии раскрывают значение того, что произошло (и если то, что происходит, не имеет значения, на него не стоит обращать внимание).
Я не могу объяснить в одном письме все, что планирую сделать. В этой книге я хочу описать несколько направлений развития истории и то, как они влияют на поведение человека, – то же самое я попытался сделать в этом письме. Что еще более важно, я надеюсь раскрыть не только причины возникновения проблемы (с точки зрения истории), но и область, в которой следует искать ее возможное решение, а также то, каким оно может быть. Я хочу все описать так, чтобы мои выводы можно было применять на практике.
Если хочешь узнать больше (я не всегда могу догадаться, интересна тема или нет), я все расскажу тебе позже. Папа, мне кажется, я нащупал то, о чем никто не имеет ни малейшего представления, и я не уверен, что смогу как следует все объяснить. Эта область настолько широка, что я могу видеть лишь отдельные ее части, к тому же изложить мои догадки в письменном виде очень непросто. Дело в том, что бо́льшая часть знаний, которые я пытаюсь сформулировать логически с помощью слов, передавалась из поколения в поколение с помощью искусства, музыки, религии и традиции, а не путем рационального объяснения. Все это похоже на перевод на другой язык, хотя это не просто чужой язык, а совершенно новый способ переживания.
