Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 131)

Автономия и вечность prima materia в понимании Парацельса [например] делает ее равной Божеству, соответствуя dea mater [богине-матери]… Например, следующий текст можно приложить к prima materia: «и Которого происхождение из начала, от дней вечных» (Мих. 5:2) и «прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ин. 8:58). Этим предлагается показать, что камень не имеет начала и имеет свое [первичное существование] вечности, что у него нет конца и он будет существовать вечно…

И таким образом, продолжает автор, камень и материал, из которого он сделан, имеет тысячу имен и потому называется «волшебным», все эти имена могут быть в высшей степени приложены к Богу, и на этом основании автор поступает так же. Христианин едва ли поверит своим ушам, но это заключение только повторяет то, что уже было ясно сказано: «To, из чего возникают вещи, – это невидимый и недвижимый Бог»[616].

Алхимики рассматривали первичную материю как нечто еще не искупленное, низменное, ее недостатки считались нравственным изъяном. Предположения о природе испорченной материи неизбежно превратились в рассуждения о моральной проблеме несовершенства и материального разложения. Алхимик не владел эмпирическими методами исследования. Он мыслил аналогически и символически – фантазировал или воображал, что порочная prima materia разделяет характеристики других нечистых, несовершенных творений, в том числе человека, зараженного первородным грехом и страдающего от своих собственных прегрешений.

Современные люди практически не способны осознать степень нравственности вселенной наших предков. Каждый аспект этого архаичного мира претерпевал разложение и стремился к совершенству. Руда хотела стать чистым металлом, а чистый металл – золотом. Все кузнецы, горняки – и алхимики – исполняли роль акушеров, помогая Земле рождать «совершенные» вещества, которые она, очевидно, желала произвести на свет. Элиаде так описывает восприятие древнего металлурга:

Минералы разделяют святость матери-земли. Мы очень рано столкнулись с представлением о том, что руды «растут» в ее чреве подобно эмбрионам. Таким образом, добыча металлов приобретает характер акушерства. Рудокоп и металлург вмешиваются в развитие подземной эмбриологии: они ускоряют темп роста руд и помогают природе быстрее рожать. Одним словом, человек, овладевший различными техническими навыками, постепенно занимает место времени и работает вместо него.

Сотрудничать с природой, повышать ее производительность, изобретать новые способы обращения с материей – вот, на наш взгляд, один из ключевых постулатов алхимической идеологии. Мы, конечно, не утверждаем, что существует неразрывная связь между внутренним миром алхимика и горняка, кузнеца или металлурга (хотя действительно, обряды посвящения и мистерии китайских кузнецов составляют неотъемлемую часть традиций, унаследованных позже даосизмом и восточной алхимией). Плавильщика, кузнеца и алхимика объединяет то, что все трое придают материи магические свойства и относятся к ней набожно. Секрет их деятельности передается через обряды посвящения в ремесло. Все трое работают над материей, которую считают одновременно живой и священной. В своих трудах они стараются ее преобразовать, усовершенствовать и добиться трансмутации[617].

Алхимик считал, что первичная материя томится в плену несовершенства, как и сам человек, попавший в ловушку порока и тленности – своей греховной, демонической, физической природы. Поэтому превращение prima materia в золото или философский камень означало нравственное, духовное возрождение. Алхимики искали способ победить несовершенство. Они составляли фантастические рассуждения о спасении испорченной материи, что с современной точки зрения кажется абсурдным. Однако исследование физического мира было фактически проклято Церковью (на то были свои причины), и этот пробел в познании нужно было обязательно восстановить. Поиски утраченной ценности привели алхимиков к глубоким размышлениям о природе разложения, или конечности существования, а затем к теориям о перерождении и спасении. Они самоотверженно пытались найти решение этой проблемы. Их старания пробудили фантазии, связанные с архетипом пути, который всегда возникает сам по себе, когда люди осознают ограниченность своих возможностей и вступают в контакт с неизвестным. Хотя алхимики объединили внутренний мир и объективную реальность, такое слияние имело смысл. Изучая искупительные преобразования материи, адепты алхимии спасали себя, потому что исследование высвобождает информацию, которую можно использовать для построения личности, и (в более глубоком смысле) потому что добровольное исследование за пределами области, разрешенной традицией, отождествляет человека с творческим героем.

Первая алхимическая трансформация приняла форму распада: химического растворения или разложения твердой первичной материи – ее патриархального воплощения в виде упорядоченной, устойчивой или жесткой субстанции. Первая стадия любого нравственного преображения (к которому стремился алхимик) – это трагическое разрушение предыдущего состояния. Распад prima materia аналогичен разрыву внутренней связи алхимика с обществом из-за стремления исследовать неизвестное:

Химическое разложение сравнимо с трудами философов: как последние погружаются в исследование, чтобы обрести мудрость, так и естественные вещи разлагаются, чтобы очиститься. С этим сравнивается философское знание…[618]

Чтобы понять природу предыдущего состояния алхимика, его символическое отождествление с первичной материей и последствия распада, надо изучить особенности средневекового мировоззрения.

Для представителей той эпохи исследование материи было абсолютно еретическим действием. Одно лишь предположение, что неизвестное еще существует и потому его нужно изучить, угрожало непререкаемому авторитету христианских догматов, сформулированных Отцами Церкви в ходе истории. Выражая сомнение в этих аксиомах, алхимик лишался защиты своего культурного канона в психологическом смысле и покидал лоно церкви в реальном мире. Таким образом, исследование материи и ее трансформаций было чрезвычайно опасным предприятием с точки зрения душевной гармонии и социального благополучия. Наказание за еретические действия было ужасным – невыносимые пытки и отлучение от церкви. Потенциальные психические последствия были не менее пугающими.

Начиная исследование, алхимик оказывался вне защитного анклава конформизма. Он соприкасался с аспектами опыта, которые, согласно мировоззрению его времени, считались демоническими. Едва ли можно себе представить, сколько страхов порождало такое предприятие в умах тех, кто на него решался (хотя те же опасения возникают в сознании современного человека, которому угрожают революционные идеи). Предпосылкой или непосредственным следствием алхимического поиска неизвестного в стремлении достичь совершенства был отказ от внутренних убеждений и господствующего общественного мировоззрения или крушение привычных истин. Изучение материи в поисках идеала означало исследование самого́ зла и разложение в погоне за ценностью. Адепт, совершающий эти действия, уже поверил в то, что он неполноценен и нуждается в спасении, иначе он никогда не осмелился бы нарушить церковные запреты. Он так же жаждал получить искупление и обрести совершенство, как и испорченная первичная материя, что еще больше усиливало бессознательную связь между алхимиком и его материалом.

Король порядка

В отсутствие эмпирической методологии алхимик мог исследовать превращения материи только с помощью воображения. Поэтому полученные результаты трактовались в соответствии с мифом о пути – первичным архетипическим воплощением богатой фантазии. Алхимики работали в одиночестве. Месяцами и годами они сосредоточивались на своих опытах, и в это время ничто не ограничивало их воображение. Как только они набирались смелости признать свою непросвещенность и несостоятельность, их исследования материи принимали форму контакта с неизвестным. Признание личного невежества бросает вызов культурному канону (с которым отождествляет себя человек) и готовит почву для символического нравственного перерождения. Алхимик пытался понять природу физического разложения и найти метод, с помощью которого его можно было бы преодолеть. Догматы христианства утверждали, что Страсти Христовы окончательно искупили грехи мира, но алхимик ясно видел, что все материальное, включая его самого, оставалось, в сущности, несовершенным. Это было равносильно признанию неполноценности христианской догмы, представленной авторитарной Церковью – и, следовательно, живущей в сознании человека. Этот изъян, проявлявшийся как абсолютная власть, порождал тиранию, которую следовало устранить до создания нового знания. Свойство первичной материи, которое прежде всего нуждалось в искуплении, было, следовательно, ее патриархально-тираническим аспектом (ее «сыном»), который в воображении представал в образе Великого Отца – Короля или его символического эквивалента. Юнг пишет:

Осознающий разум зачастую знает очень мало или вообще ничего о своей трансформации и ничего и не хочет знать. Чем он автократичнее и чем сильнее его убежденность в вечной незыблемости своих истин, тем больше он с ними отождествляется. Так, царская власть Солнца, которая является природным феноменом, переходит к земному царю, который персонифицирует господствующую идею и поэтому должен разделить ее судьбу. В феноменальном мире господствует Гераклитов закон вечной перемены, panta ret, и похоже на то, что меняться должны все истинные вещи, и только те, которые изменяются, остаются истинными…