Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 123)

Философский камень упраздняет антиномии[578]. Он очищает и «облагораживает» металлы. Арабы приписывали философскому камню целебные свойства; концепция жизненного эликсира также заимствована европейцами у арабских алхимиков[579]. Роджер Бэкон сообщает об особой «медицине, способной устранить нечистоту и все изъяны самых презренных металлов», а также продлить человеческую жизнь на долгие века. Согласно Арнольду из Виллановы, философский камень излечивает все болезни и возвращает старикам молодость.

Трансмутация металлов, удостоверенная еще китайской алхимией, ускоряет течение времени, помогая таким образом природе. В алхимическом трактате XIV в. Summa Perfectionis содержится следующее утверждение: «то, что природа не способна облагородить даже за долгое время, наше искусство нам помогает сделать быстро». Сходную мысль выразил и Бен Джонсон в своей пьесе «Алхимик» (акт 11, сцена 2). Алхимик утверждает, что «свинец, как и любой металл, уж был бы золотом, коль времени б достало». А другой персонаж добавляет: «Им в помощь призовем свое искусство»[580]. Иными словами, алхимики претендовали на власть над Временем[581].

Алхимики эпохи Ренессанса и Реформации пребывали в сфере традиционной алхимии; прежним осталось и направление их тайных исследований: создание философского камня и жизненного эликсира, трансмутация металлов[582]. В то же время под влиянием неоплатонизма и герметики алхимические занятия обрели цель, отличную от той, которую преследовали средневековые алхимики. Уверенность алхимиков в том, что их искусство способно ускорять природные процессы, получила христологическое истолкование. Согласно учению новых алхимиков, подобно тому, как Христос своим Распятием и Воскресением искупил грехи человечества, opus alchimicum призван «искупить» природу. Знаменитый герметик XVI в. Генрих Кунрат отождествлял философский камень с Иисусом Христом, «Сыном Макрокосма»; он был уверен также, что создание философского камня доставит совершенное знание о макрокосме, подобно тому, как Иисус даровал духовное совершенство человеку, т. е. микрокосму. Тот вывод, что opus alchimicum может послужить спасению как человеческой души, так и природы, по сути, возрождает стремление к радикальной реформе знания, которым была одержима западная теология, начиная с Иоахима Флорского[583].

В конце жизни Карл Юнг уделял пристальное внимание трудам алхимиков. Это еще больше раззадорило тех, кто называл его эксцентричным из-за интереса к психологии религии (которая в конечном итоге является основой человеческой психологии и культуры). Даже лауреат Пулитцеровской премии социолог Эрнест Беккер, благосклонно (но все же критически) воспринимающий утверждения ученых-психоаналитиков, заявил: «Я не считаю, что все труды [Юнга] по алхимии хоть немного прибавили весомости его психоаналитическим заключениям»[584].

Многие люди (некоторые из которых имели серьезный научный авторитет) предостерегали меня от изучения Юнга и не советовали даже упоминать его имя в академических работах. Большинство из них ссылались на то, что это не пойдет на пользу моей профессиональной деятельности. Однажды я прочитал случай из жизни французского философа и литературного критика Поля Рикера (впрочем, эта история вполне может оказаться недостоверной). Кто-то упомянул о том, что работа Юнга имеет непосредственное отношение к его сфере исследований. Рикер ответил с долей сарказма: «Я не читал Юнга. Во Франции он попал в черный список». Речь шла об «Индексе запрещенных книг» Ватикана – перечне произведений, запрещенных для благочестивых последователей католицизма.

Однако я никогда не встречал человека, который действительно понимал бы, о чем говорит Юнг, и который в то же время мог бы обоснованно критиковать его заключения. Часто проводится параллель между теориями Юнга и Фрейда, хотя последний, конечно, не совершал этой ошибки. Он понимал, что в их с коллегой взглядах появились серьезные и непримиримые различия. Это и стало причиной профессионального и личного отчуждения двух философов[585]. Мысли Юнга не являются в первую очередь фрейдистскими. Он уделял мало внимания влиянию сексуальности или значимости прошлых травм на психическое состояние человека и отвергал теорию Эдипова комплекса (а фактически переосмыслил ее, сделав гораздо более убедительной и полной). Юнг считал религию не просто орудием невротической защиты от тревоги, а исключительно важным средством адаптации. Гораздо правильнее рассматривать его как последователя философии Гёте и Ницше, вдохновленного идеей бессознательного, чем как «ученика» Фрейда[586]. Бо́льшую часть жизни этот мыслитель отвечал – или пытался ответить – на вопросы Ницше о нравственности.

К тому же Юнг не был «мистиком». Он просто углублялся в религиозные области, которые обычно отвергались ортодоксальными учеными, и при этом был достаточно умен и образован. Отзываться о нем уничижительно – значит расписаться в однобокости собственных представлений. Это неверно, потому что Юнг действительно был одаренным экспериментатором, особенно в начале карьеры. Многие тесты на словесные ассоциации, которые он помогал разрабатывать, до сих пор широко используются с некоторыми техническими изменениями в когнитивной нейробиологии и социальной психологии (хотя его заслуги в этой области редко отмечаются). Работы Юнга рано списывать в архив, потому что опытная методика составляет в лучшем случае лишь один из полюсов биполярного научного исследования. Хорошо продуманный и качественно проведенный эксперимент позволяет проверить правильность теоретических заключений. Однако сначала необходимо сформировать предмет опыта и лишь потом переходить к практической части – очевидная истина, которую часто упускает из виду современная наука. Именно в этом стремлении преуспел Юнг. Некоторые могут возразить, что его идеи невозможно проверить. Ярким опровержением этому служит описанный ранее карточный эксперимент Джерома Брунера (хотя его результаты обычно не истолковываются с точки зрения философии Юнга). Более того, предложенное им разделение на интровертов и экстравертов подтвердило свою состоятельность в результате повторных исследований[587]. Кроме того, в области бессознательного живет много комплексов, хотя теперь они носят разные названия[588]. Возможно, в будущем мы станем лучше понимать теории Юнга и достаточно продвинемся вперед в проведении научных опытов, чтобы испытать большинство из них.

Юнг был прежде всего врачом, то есть занимался укреплением психического здоровья. Он считал, что лечение не даст хороших результатов (или даже навредит пациенту) без понимания ценности и процессов, посредством которых оно происходит. Это привело его к изучению фантазий и мифов. Мир ценностей существует в воображении. На его формирование влияют внутренние представления об эмоциональной и побудительной значимости, появившиеся в результате исторически обусловленного общественного договора. Осознав это, Юнг приступил к анализу фантазий пациентов с тяжелыми психическими расстройствами (которые он отказывался считать бессмысленными) и сопоставлению этих фантазий с религиозно-мистическими представлениями примитивных и развитых культур, а также с обширным литературным наследием Востока и Запада и с образами, возникающими в сновидениях (более 25 тысяч образов, по его собственной оценке), а также начал прилежно исследовать алхимическую символику. Такой всесторонний научный подход к вопросу ценности представляется по крайней мере эмпирическим, если не экспериментальным, и остается в высшей степени разумным в отсутствие более подходящей методологии. (На самом деле выдающийся социобиолог Э. О. Уилсон недавно рекомендовал применять согласованный многоуровневый анализ, объединяющий достижения естественных, социальных и гуманитарных наук[589].)

Убеждения Юнга – особенно его алхимические теории – неуместно, несправедливо и опасно игнорировались. Их не принимали во внимание, потому что его ученики не работали в основных направлениях науки (и, возможно, потому, что они зачастую были женщинами). Его философия представляет собой серьезный вызов (фатальный, на мой взгляд) фрейдистским психоаналитическим предрассудкам. Заключения Юнга воспринимали скептически, потому что он серьезно относился к пугающим и таинственным постулатам религии. Он предполагал, что догматы, которые успешно управляли человеческой адаптацией в течение многих тысяч лет, имели какое-то значение – какой-то смысл, – но оставались неисследованными, потому что психология, самая молодая, рациональная и обоснованная из наук, больше всего боится религии. Его идеи не принимались в расчет, потому что их исключительно трудно осмыслить или определить, что они собой представляют, а полученные заключения были эмоционально неприемлемыми. Юнг, в сущности, описал природу языка воображения – древнего процесса повествования и системы эпизодической памяти, – который он, по сути, считал коллективным бессознательным. Понять этот язык, возможно, сложнее, чем стать полиглотом, потому что он безусловно и неизбежно меняет современные представления о морали, – что и стало основной причиной критики философии Юнга. С точки зрения нравственности он был не меньшим революционером, чем Мартин Лютер, – его можно с полным основанием считать последователем традиции немецкого реформатора. Более того, нравственный переворот – это самый опасный и неудобный из всех внутрипсихических и социальных процессов. Таким образом, именно пугающее содержание мыслей Юнга приводит к их отрицанию.