Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 11)

Неудобства идут вразрез с нашими планами. Мы стараемся избегать всевозможных раздражителей. Тем не менее они часто встают у нас на пути – настолько часто, что их можно рассматривать как неотъемлемую, предсказуемую и постоянную характеристику окружающей среды. Люди адаптировались к этой особенности – у нас есть внутренние ресурсы, чтобы справляться с неудобствами. Делая это, мы становимся сильнее и получаем преимущества.

Но если неприятности игнорировать, они не исчезнут сами собой. Когда скапливается достаточно раздражителей, случается катастрофа – катастрофа, несомненно, самопроизвольная, но зачастую ее невозможно отличить от божьей кары. Неудобства призваны нарушать наши планы, и мы готовы притворяться, что их просто нет. Катастрофы же, напротив, ломают сюжеты наших историй и сильно расшатывают эмоции. По своей природе их труднее игнорировать, но мы все равно упорно стараемся их не замечать.

Мы привыкли к неудобствам. К сожалению, мы также привыкли к катастрофам (самопроизвольным и стихийным). Люди приспособились и к мелким раздражителям, и к большим потрясениям, считая их неотъемлемой частью окружающей среды. С катастрофой, как и с неудобствами, можно справиться, но более высокой ценой. Мы научились адаптироваться и находить компромисс, но от этого масштаб бедствия может разрастись и породить сокрушительную силу.

Чем больше неудобств игнорируется в каждой отдельной катастрофе, тем вернее она спровоцирует разрушение.

За последние полвека исследователи изучили достаточное количество умственных и эмоциональных реакций, чтобы разработать общие положения теории эмоциональной регуляции. Особое внимание в этой теории уделяется тому, как человек воспринимает новизну или аномалию при обработке информации. Найдено достаточно убедительных доказательств того, что наши эмоциональные, когнитивные и поведенческие реакции на неизвестное или непредсказуемое запрограммированы – они представляют собой естественные структурные элементы самого процесса сознания. Мы невольно присматриваемся к тому, что происходит вопреки нашим предсказаниям – вопреки желаниям, выраженным в ожиданиях. Такое непроизвольное внимание составляет бо́льшую часть человеческого сознания. Это первый шаг, который мы делаем, чтобы приспособить поведение и схемы толкования бытия к миру опыта (конечно, если мы действительно делаем этот шаг), первый шаг к тому, чтобы превратить современный мир в желанное место существования.

Русские ученые – Е. Н. Соколова, О. Виноградова, А. Р. Лурия (а в последнее время и Э. Гольдберг) – выбрали во многом уникальный подход к изучению жизнедеятельности человека и стали пионерами современных исследований влияния новизны на эмоции и мышление. Скорее всего, их вдохновили работы академика Павлова, который отмечал первостепенную важность рефлекторной дуги, а также учение марксистов, расценивающее труд – созидательное действие – как черту, определяющую человека. О чем бы ни говорили отдельные прецеденты, русские ученые совершенно определенно рассматривали двигательные реакции и их абстрактные заменители как критически важный аспект нашего существования. Такая позиция исторически отличала их от западных коллег, которые считали мозг чем-то вроде компьютера – своеобразной машиной для обработки информации. Психологи, придерживающиеся этих убеждений, сосредоточили усилия на исследовании того, как мозг обрабатывает информацию, поступающую извне, как он познает объективную действительность. Русские специалисты, напротив, посвятили себя изучению роли мозга в управлении поведением и в порождении эмоций, связанных с этим поведением. Современные исследователи, проводившие опыты на животных, прежде всего Джеффри Грей[26], с поразительным успехом переняли подход российских коллег. Теперь мы знаем, по крайней мере в общих чертах, как люди реагируют на нечто неожиданное (то, что беспокоит, раздражает, пугает, подает надежду).

Психофизиолог-новатор Е. Н. Соколов начал изучать «рефлекторную основу» внимания в 1950-х годах. К началу 60-х он настолько продвинулся в своих трудах, что смог сформулировать следующие ключевые положения. Первое:

Одним из возможных подходов к анализу образования рефлексов является изучение нервной системы как механизма, создающего модель внешнего мира путем специфических изменений, происходящих в его внутренней структуре. В этом смысле определенные изменения в нервной системе схожи по структуре с внешними факторами, которые она отражает и которым уподобляется. Как внутренняя модель, формирующаяся в нервной системе в ответ на воздействие факторов внешней среды, образ выполняет жизненно важную функцию: он меняет характер поведения, позволяя организму прогнозировать события и активно приспосабливаться к тому, что происходит вокруг[27].

И второе:

Я впервые столкнулся с явлениями, указывавшими на то, что высшие отделы центральной нервной системы моделируют внешние факторы, когда изучал реакции на «новые» [стимулы. Я определил эти реакции как] ориентирующие рефлексы. Особенность ориентирующего рефлекса состоит в том, что после многократного воздействия одного и того же стимула (обычно от пяти до пятнадцати раз) реакция исчезает (или, по общему выражению, «угасает»). Однако для пробуждения реакции достаточно малейшего изменения такого стимула… Изучение ориентирующих рефлексов показывает, что они не возникают непосредственно в результате поступающего возбуждения; они скорее вырабатываются благодаря сигналам несоответствия, которые появляются, когда афферентные [то есть входящие] сигналы сравниваются со следом, оставленным в нервной системе более ранним сигналом[28].

Е. Н. Соколов занимался прежде всего моделированием событий в объективном внешнем мире и, в сущности, предполагал, что, формируя модель, мы создаем факты. Большинство ученых, последовавших примеру Соколова, хотя бы косвенно приняли его основное допущение. Эта точка зрения требует некоторой доработки. Мы действительно моделируем факты, но на самом деле нас интересует их значимость – их ценность. Таким образом, наши картины мира содержат, если можно так выразиться, два разных типа информации – сенсорную (то есть воспринимаемую органами чувств) и эмоциональную. Недостаточно знать, что нечто существует. В равной степени необходимо понимать, что означает это нечто. Можно было бы даже утверждать, что животные – и люди – в первую очередь оценивают эмоциональную значимость того, что их окружает.

Как и братья наши меньшие, мы возвращаемся к основам основ: это (неизвестное) существо может меня съесть? Я могу его съесть? Будет ли оно преследовать меня? Стоит ли мне преследовать его? Я могу заняться с ним любовью? Мы создаем факты, чтобы отслеживать смысл. То есть мы можем моделировать факты, и это, несомненно, полезно. Однако чтобы выжить, мы должны формировать их смысл. Основополагающие карты человеческого опыта – карты, составленные как повествование, – изображают побудительную ценность нашего состояния здесь и сейчас, противопоставленную вымышленному идеалу. К ним прилагаются планы действий – наши прагматические представления о том, как получить желаемое.

Описание этих трех элементов – нынешнего состояния, будущего состояния и средств, связывающих их между собой, есть исходное и необходимое условие создания простейшего повествования, которое определяет значимость той или иной среды с точки зрения моделей поведения, ограниченных временем и пространством. Переход к точке «Б» предполагает, что вы находитесь в точке «А», – невозможно планировать движение в отсутствие начальной позиции. Точка «Б» представляет собой конечную цель – значит, она имеет более высокую ценность, чем точка «А. Это более желанное место по сравнению с нынешней позицией. Именно предполагаемое улучшение в точке «Б» делает всю карту значимой, то есть насыщенной эмоциями. Способность намечать условные и абстрактные конечные цели (такие, как точка «Б») и противопоставлять их настоящему позволяет людям использовать внутренние системы знаний для управления эмоциональными реакциями[29].

Повествование – это связующее звено между верой и эмоциями. Нормальные повествования сообщают, где мы находимся, куда идем и как сможем туда попасть. Революционные повествования, напротив, описывают процесс преобразования нормальных повествований, когда возникает необходимость. Между двумя типами повествования нет строгого качественного различия – это скорее вопрос степени. И все же, пока мы не углубились в тему, их можно рассматривать как отдельные субъекты (поскольку крайности континуума чисто теоретически могут рассматриваться как противоположности).

Если человек последует сценарию практического повествования, он получит желаемый результат. Область, очерченная на карте таким повествованием, может обоснованно считаться «исследованной территорией», поскольку происходящие «там» события предсказуемы. Место же, где осуществление плана приводит к неожиданным последствиям, сулит опасность или наказание, напротив, может рассматриваться как «неисследованная территория». То, что происходит «там», не соответствует нашим пожеланиям. Это означает, что привычное место, где начинают происходить непредсказуемые вещи, становится незнакомым (хотя с объективной точки зрения это может быть один и тот же участок пространства). Где-то мы знаем, как действовать, где-то – нет. Наши планы порой срабатывают, а порой срываются. Таким образом, области бытия, в которых мы существуем, – так сказать, наше окружение – всегда определяются чем-то предсказуемым и контролируемым в парадоксальном сопоставлении с непредсказуемым и неконтролируемым. Вселенная состоит из порядка и хаоса – по крайней мере, с метафорической точки зрения. И все же, как ни странно, наша нервная система приспособилась именно к этой метафорической вселенной.