Джордан Питерсон – Карты смысла. Архитектура верования (страница 109)
– Напротив, успехи селекции. […]
И так далее. Он невозмутим. Он говорит языком, не требующим напряжения ума. Спорить с ним – идти по пустыне.
О таких людях говорят: все кузни исходил, а некован воротился.
А сложись его личная судьба иначе – мы не узнали бы, какой это сухой малозаметный человечек. С уважением читали бы его фамилию в газете, он ходил бы в наркомах или смел бы представлять за границей всю Россию.
Спорить с ним бесполезно. Гораздо интересней сыграть с ним… нет, не в шахматы, «в товарищей». Есть такая игра. Это очень просто. Пару раз ему поддакните. Скажите ему что-нибудь из его же набора слов. Ему станет приятно. Ведь он привык, что все вокруг – враги, он устал огрызаться и совсем не любит рассказывать, потому что все рассказы будут тут же обращены против него. А приняв вас за своего, он вполне по-человечески откроется вам, что вот видел на вокзале: люди проходят, разговаривают, смеются, жизнь идет. Партия руководит, текут великие события, кто – то перемещается с поста на пост, а мы тут с вами сидим, нас горсть, надо –
Или расскажет что-нибудь интересное: в Комакадемии наметили они
Вагоны стучат. Уже все спят, кто лежа, кто сидя. Иногда по коридору пройдет конвойный солдат, зевая.
Пропадает никем не записанный еще один эпизод из ленинской биографии…[507]
Человеческая жизнь со всех сторон ограничена уязвимостью. Мы вечно испытываем страх из-за отсутствия ресурсов и безопасности. Нравственность, то есть познание добра и зла, – это способность выбирать модель адаптации (авторитарную, декадентскую или творческую) перед лицом явной или неявной угрозы смерти в концентрационном лагере и вне его.
Растлеваются в лагере те, кто уже и на воле растлевался или был к тому подготовлен. Потому что и на воле растлеваются, да отменней лагерников иногда.
Тот конвойный офицер, который велел привязать Моисеевайте к столбу для глумления, – он не больше растлен, чем плевавшие лагерники?
И уж заодно: а все ли из бригад в нее плевали? Может, из бригады – лишь по два человека? Да наверное так.
Татьяна Фаликс пишет: «Наблюдения за людьми убедили меня, что не мог человек стать подлецом в лагере, если не был им до него».
Если человек в лагере круто подлеет, так, может быть: он не подлеет, а открывается в нем его внутреннее подлое, чему раньше просто не было нужды?
М. А. Войченко считает так: «В лагере бытие не определяло сознание, наоборот, от сознания и неотвратимой веры в человеческую сущность зависело: сделаться тебе животным или остаться человеком».
Крутое, решительное заявление… Но не он один так думает. Художник Ивашев-Мусатов с горячностью доказывает то же[508].
Это разложение (тот самый поворот налево) приводит некоторых людей к разрушению, разложению, болезням, отчаянию и смерти – к принятию конца, когда разбиваются и исчезают последняя надежда и остатки веры.
Пленник, утративший веру в будущее – свое будущее, – был обречен. Он терял духовную опору, позволял себе упасть и начинал умственно и физически разлагаться. Обычно надлом происходил совершенно неожиданно, но опытные узники знали его симптомы. Мы все боялись этого момента – не за себя (что было бы бессмысленно), а за наших друзей. Все начиналось с того, что однажды утром заключенный отказывался одеться, умыться и выйти на плац. Ни мольбы, ни побои, ни угрозы уже не помогали. Он оставался в кровати и практически не шевелился, а если надлом был вызван болезнью – отказывался идти в лазарет или делать хоть что-то, чтобы облегчить свое состояние. Он просто сдавался: продолжал лежать в собственных испражнениях, и ничто его больше не беспокоило.
Однажды я воочию увидел, как человек перестает бороться, утратив веру в будущее. Ф., наш старший по бараку, довольно известный композитор и либреттист, однажды доверился мне:
– Доктор, я хотел бы кое-что вам рассказать. Мне приснился странный сон. Чей-то голос спросил, что я хочу знать, и уверил, что на любой вопрос будет дан ответ. Как вы думаете, что меня интересовало больше всего? Я спросил, когда для меня закончится война. Понимаете, доктор, для
– Когда вам приснился этот сон? – спросил я.
– В феврале сорок пятого, – ответил он.
Дело было в начале марта.
– Что же ответил голос? – тихо произнес я.
Он воровато оглянулся и прошептал:
– Тридцатого марта.
Рассказывая об этом сне, он все еще был полон надежды и убежден, что голос сказал правду. Март заканчивался, но военные новости, доходившие до нашего лагеря, не внушали оптимизма – вероятность освобождения таяла с каждым днем. Двадцать девятого числа Ф… внезапно заболел, у него поднялась температура. Тридцатого марта, в день, когда пророчество посулило окончание его войны, он начал бредить и потерял сознание. Тридцать первого марта его не стало. Сказали, что он умер от тифа[509].
Другие узники, напротив (но столь же объяснимо), предпочитали отождествлять себя с лагерными властями. Удостоившись такой чести, они выступали против тех, кто разделял их судьбу – таких же голодных, обездоленных, напуганных и изможденных. Преследование и порабощение других не представляет никакой трудности – на самом деле, это неизбежное следствие порабощения и преследования самого себя. Франкл пишет:
…отбор капо [надзирателей] был не из приятных; на этот пост назначались только самые жестокие заключенные (хотя были и счастливые исключения). Помимо смотра, который проводили эсэсовцы, среди них все время происходил своего рода естественный отбор.
Обычно лишь те, кто после многолетних переходов из лагеря в лагерь теряли всякую совесть в борьбе за существование, были готовы использовать любые средства, чтобы спастись: они предавали друзей, воровали и применяли грубую силу[510].
…многим капо в лагере жилось лучше, чем на свободе. Они жестоко избивали заключенных и зачастую свирепствовали больше, чем охранники-эсэсовцы[511].
О том же говорит Солженицын:
Ты – пал, ты – наказан, ты – вырван из жизни, – но хочешь быть не на самом низу? Хочешь еще над кем-то выситься с винтовкой? над братом своим? На! держи! А побежит – стреляй! Мы тебя даже товарищем будем звать, мы тебе – красноармейский паек.
И – гордится. И – холопски сжимает ложе. И стреляет. И – строже еще, чем чисто-вольные охранники. (Как угадать: у властей – тут действительно курослепая вера в «социальную самодеятельность»? Или ледяной презрительный расчет на самые низкие человеческие чувства?)[512]
Большинство узников лагерей раньше были нормальными, хорошо адаптированными членами общества. Они отождествляли себя со структурой и успехами этой социальной группы, с ее представлениями о настоящем и идеальном будущем, с общепринятыми средствами достижения поставленных целей. Несправедливое лишение свободы означало потерю статуса, привычные нормы морали начинали внушать сильный страх. Это, как ничто другое, демонстрировало явную патологию государства, созданного в теории для защиты именно от таких лишений и тревог. Возникшая аномалия была достаточно мощной, чтобы подорвать веру в прежние убеждения, показать неполноценность или даже негодность предыдущего положения, способствовавшего лишь тревоге, депрессии, разложению и часто реализуемому желанию смерти. Как можно противостоять такой угрозе?
Сознательное, рациональное отрицание очевидной несправедливости позволяет снова влиться в общество ценой существенного внутреннего ущерба и потери себя. Ложь приносит в жертву группе личный опыт, индивидуальные возможности и божественное откровение – совершается грех против Святого Духа. Неизбежными результатами такого подношения становятся:
Фанатичное следование букве закона:
Верность лжи: