Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 97)
Со светской точки зрения достижение такого совершенства в описании характеров и столь глубокой репрезентации – о которых мы вскоре поговорим – можно достоверно объяснить лишь задействованием некоего эквивалента коллективного бессознательного всего человечества, как говорили об этом Карл Густав Юнг и мыслители его школы. Это
После всего, что случилось в пустыне Син, израильтяне продолжают путь, который, должно быть, представляется им бесконечным. «От горы Ор отправились они путем Чермного моря, чтобы миновать землю Едома. И стал малодушествовать народ на пути» (Чис 21:4). Евреи, раздражительные и сварливые – в очередной раз – сетуют на судьбу, уготовившую им столько лишений, и недовольны небесным пропитанием: «И говорил народ против Бога и против Моисея: зачем вывели вы нас из Египта, чтоб умереть [нам] в пустыне, ибо здесь нет ни хлеба, ни воды, и душе нашей опротивела эта негодная пища» (Чис 21:5). Разочарование израильтян вполне понятно: десятилетиями они скитались, ведомые лишь верой и надеждой, а это, безусловно, самое воздушное из блюд. И все же Богу неугодно то, что Его люди видят себя оскорбленными жертвами, однако на этот раз Он иначе наказывает их за непостоянство: «И послал Господь на народ ядовитых змеев, которые жалили народ, и умерло множество народа из [сынов] Израилевых» (Чис 21:6).
Это кажется произволом деспота – как и кара, назначенная Моисею и Аарону (не говоря уже о непрестанном наказании неверных израильтян, а также их врагов). Бедные израильтяне явно думают, и не без оснований: «Тирания и рабство, десятилетия скитаний, пустыня и хаос – это уже слишком. А теперь нас еще и жалят ядовитые змеи, потому что пустыня – по всей видимости – оказалась недостаточно тяжела». Им легко посочувствовать, и, возможно, не без оснований: переход из тирании в бесконечную пустошь – не повод для смеха. В ядовитых змеях можно усмотреть перебор. Есть ли другая интерпретация, более благоприятная для Бога? Конечно, и эта истина вновь окажется невыносимой: в аду нет столь глубокой ямы, чтобы под ней не могла открыться еще более страшная бездна, вызванная вероломным предательством, трусливым поступком или бездействием.
Это верно как для человека, так и для общества: пропасть поистине бездонна. Если вас постигнет несчастье – неважно, справедливое или несправедливое – и вы сохраните веру, то у вас, по крайней мере, будет утешение в виде вашего мужества и веры. Если вы потеряете надежду и встанете на путь, указанный духом обиды, высокомерия и обмана, то ад, который вы уже перенесли, – каким бы плохим он ни был, – будет ничтожен по сравнению с адом, который вы породите. Так даже посреди самых иссушенных, обширных и суровых пустынь рождаются огненные и ядовитые змеи. Это не наказание, а неизбежность: нет такой ужасной ситуации, которую какой-нибудь глупый сукин сын – кто угодно, даже вы или я – не мог бы сделать еще хуже.
Пострадав от укусов, достаточно сильных, чтобы одуматься или, по крайней мере, пожелать исчезновения змей, израильтяне раскаиваются и просят Моисея: «Согрешили мы, что говорили против Господа и против тебя; помолись Господу, чтоб Он удалил от нас змеев. И помолился Моисей [Господу] о народе» (Чис 21:7). Завершиться это могло одним из двух предсказуемых и простых вариантов. Бог мог отказаться и поразить своенравных мятежников – или проявить толику милосердия и избавиться от змей, которых, в конце концов, и сотворил. Но этого не происходит. Вместо этого Бог велит Моисею: «Сделай себе [медного] змея и выставь его на знамя» (Чис 21:8). Мы уже много раз говорили о взаимодействии знамени (жезла, посоха) и змеи в различных формах – это змей на дереве познания добра и зла (Быт 3); это посох Моисея, который превращается в змею, способную поглотить все другие жезлы и всех прочих змей. Эта огненно-медная рептилия – сам хаос, само неведомое во всех его хищных проявлениях, сочетающее в себе, подобно дракону, черты кошки, змеи, птицы и огня (древних врагов человека и других приматов) и в полной мере являющее свою способность сбрасывать кожу и возрождаться.
Возможно, можно представить, что Рай – это место, где все змеи побеждены и где всегда надежно и безопасно. Но как насчет вызова? Или приключения? Или обещания чего-то нового? Возможно, лучше научиться справляться со змеями, чем избавить от них мир. Как относятся к своим детям те, кто их по-настоящему любит? Оберегают их от всех опасностей – или поощряют становиться соперниками драконов и даже драконоубийцами? Когда мы одобряем стремление прилежного ребенка к взрослению и опыту, а не к продолжению инфантильной зависимости, мы выбираем именно последний путь.
Конечно же, этот поиск репрезентирован в истории, которая вполне может оказаться самой фундаментальной из всех, какие созданы человечеством, – истории о битве с драконом. Впервые подробно описанная в месопотамском эпосе «Энума элиш», битва с бессмертным змеем постоянно повторяется в литературе, как древней, так и современной. Ее основная гипотеза – передаваемая ею мораль – заключается в том, что добровольное столкновение с самым отвратительным и страшным дарует богатства, которым никогда не будет конца (золото, накопленное драконом, а также благодарные девы, освобожденные из драконьего логова, жаждущие любви и до глубины души впечатленные своим спасителем). Именно для того, чтобы указать и поощрить этот смелый отклик, Бог не изгоняет змей, а решает укрепить самих израильтян, как хороший отец. После того как медный змей занимает должное место на жезле или посохе традиции, Бог призывает свой своенравный народ добровольно и с верой взглянуть на образ, совместивший порядок и хаос: «И сказал Господь Моисею: сделай себе [медного] змея и выставь его на знамя, и [если ужалит змей какого-либо человека], ужаленный, взглянув на него, останется жив. И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» (Чис 21:8–9).
Когда даже невротики, привыкшие к зависимости и избеганию, применяют компенсирующую стратегию и осознают свое постепенное приближение к успеху, они яснее постигают явление или ситуацию и все лучше их узнают, благодаря чему обновляют и расширяют представление о себе и начинают считать себя не бессильными, а способными на то или иное дело. Понимание этого общего вывода меняет их поведение – причем в отношении не только конкретного стимула, но и всего класса стимулов, которых они боятся. Меняется сам их характер, и это сродни обучению. Преображающий опыт даже в мельчайших проявлениях всегда происходит на грани, при столкновении с неизвестным, в зоне ближайшего развития – в сфере сокровенного смысла, который служит опорой и движущей силой и существует на линии, разделяющей инь и ян.
Добровольное приближение к опасности и ее исследование, оказывая трансформирующее влияние, делают робких и боязливых по крайней мере частичным воплощением убийц дракона. Если учесть глубины человеческой натуры, то реагировать так гораздо благотворнее и уместнее, чем стыдливо отсиживаться в погребе, свернувшись калачиком, пока крылатый змей сеет разруху и сжигает все вокруг. Можно предложить и другой вариант осмысления: те, кто решает предпринять активные шаги, стремятся освободиться из чрева чудовища, поглотившего их, когда они бежали и пытались найти укрытие. Если же взять еще один вариант нарратива, то они превращаются в тех, кто действительно противостоит тирании и спасается от рабства. Израильтяне смотрят на змея, чтобы вернуть себе веру, обрести смелость, преодолеть свой страх и быть готовыми идти дальше в пустыню, кишащую змеями, поскольку теперь они считают, что могут спокойно смотреть на любой яд, на все, что заставляет оцепенеть, – и способны одержать победу. Так, ободренные Богом (как ни парадоксально, именно от Него исходят и змеи, и смелость, которая лишает их яда), боязливые рабы движутся к вершине, навстречу своей судьбе.
Где же в высшей степени проявлен мотив соприкосновения со змеем, повешенным на древе, и принятия его воздействия? И где так ясно проявляется абсолютная гениальность невыразимого автора текста? Тысячелетия спустя, в Евангелии от Иоанна, обращая внимание именно на эту подробность, которая на самом деле оказывается чем-то гораздо более значительным, Иисус проводит странное сравнение между собой и этим медным змеем: «И как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин 3:14–15). Как нам понять это невероятно странное и неожиданное сравнение? Как мог благосклонный Спаситель находиться в родстве с самым страшным и ядовитым из змей? Вот первый из концептуальных инструментов, необходимых для разрешения этой загадки: мы находим его в историях о чудесном пропитании и изведении воды, ставших дарами Бога для израильтян, и о насыщении множества народа хлебом и рыбой, которое позже совершает Иисус, – речь идет о метапище, как мы уже говорили. Перед нами не конкретные воплощения пищи и воды как таковых, а символы небесного этоса, указывающие на дух психологической целостности и на совместную цель общества, благодаря которым возникает изобильная жизнь в обетованной земле. Христос также представляет себя – если точнее, то свой зримо явленный пример – как метазмея; как сумму, или сущность, или дух всех ужасов нашей жизни, на которые мы должны смотреть по доброй воле и даже принимать их с благодарностью и радостью. Только так мы сможем в полной мере совершить окончательное жертвоприношение, наиболее угодное Богу.