Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 80)

Что еще можно понять о вечной игре инь и ян? Что почва может уйти из-под ног в любое время; что полезный и устойчивый порядок может внезапно, случайно – или вследствие умышленной слепоты – смениться хаосом и катастрофой. Конечно, в бытии есть произвольность и случайность, проистекающие из самого наличия потенциала и обилия возможностей, но роль сознательного выбора в возникновении хаоса никогда не следует недооценивать или преуменьшать. Такой крах часто прямо или косвенно вызван «грехами людей», о чем мы уже говорили, – будь то гордая самонадеянность Адама и Евы; неспособность принести правильную жертву, падение и уход в обиду и злобу, характерные для Каина и его потомков; неверность Хама или ложные триумфы и цели инженеров Вавилона. Однако есть и светлая сторона: это именно тот случай, когда новый порядок может реализоваться даже в полной неразберихе и неопределенности, восстановив все прежнее и добавив нечто новое. Такова природа прогресса, рожденного взаимодействием инь и ян, – непрерывного восхождения по спирали, обвившей ствол дерева жизни, вверх по лестнице Иакова, к небесным вершинам, извечно уходящим вдаль.

Это вечная динамика порядка и хаоса, создающая мир. Это взаимосвязь того, что вы поняли, с тем, чего вы еще не понимаете и, возможно, не поймете никогда. Это непостижимое единение освоенной вами земли – и terra incognita, которую вам еще предстоит исследовать; или того, что вы уже сумели осмыслить, с тем, что пока остается за пределами понимания. Более того, все известные вам земли и все усвоенные вами знания растворяются в неизвестности, когда рушится все вокруг. Это даосский и в то же время библейский мир, и это точная репрезентация реальности, сформировавшей нашу способность адаптироваться, – даже если рассматривать ее в чисто биологическом и эволюционном смысле. Сам факт того, что именно так устроена реальность, отражается, в частности, на неврологическом уровне, – и это указание столь же глубоко, как и любая из ее истин. Если уделить этому немного внимания, мы убедимся в обоснованности тех символических репрезентаций, о которых ведем разговор, предоставив им физический аналог или фундамент (так сказать, по контрасту с их нисхождением с небес).

Вопреки распространенному мнению, сфера ответственности левого полушария мозга не ограничивается «лингвистическим» аспектом, а правого – «невербальным». Оба полушария работают, соответственно, с известным и неизвестным (и с лингвистическим/нелингвистическим разделением труда как подклассом этого более фундаментального различия). Даже с извращенной материалистической точки зрения (настолько, насколько это отражено в последствиях естественного отбора) здесь ясно виден намек на то, что само мироздание, равно как и сама метафора – это, в сущности, нечто неведомое и инородное, «танцующее» с известным и знакомым. Под этим, в свою очередь, скрыто нечто еще более фундаментальное: смысл – это не просто эпифеномен, не преходящая и изменчивая субъективная аппликация, наложенная поверх бессмысленного материального субстрата, а проявление того, что наиболее реально, инстинктивно и актуально (в той мере, в какой реальное и актуальное отражено в устройстве высших областей нашей нервной системы). Сама наша физиология содержит в себе имплицитный и сокровенный образ мира и наших душ. Мы – настоящие микрокосмы, отражающие не только глубочайший порядок вещей, но и порядок самого их духа.

Именно об этом говорил атеист и эволюционный биолог Ричард Докинз, прямо заявив, что «живой организм – это не только модель мира, в котором он обитает»:

Однако изначально я говорил не о том, что мозг животного содержит имитационную модель его мира… а о том, что животное является моделью своего мира. В чем смысл этих слов? Скажем, их можно понять так: хороший зоолог, которому позволили во всех подробностях изучить тело животного и препарировать его, сможет реконструировать почти всю среду его обитания. Если точнее, он будет воссоздавать миры, в которых жили предки животного. Безусловно, в основе этого утверждения лежит предположение Дарвина о том, что тела животных во многом формируются естественным отбором.

Зоология будущего… усовершенствует методы объединения источников информации и анализа их взаимодействия, что приведет к умозаключениям огромной важности. Компьютер, вместивший все, что известно о теле необычного животного, построит модель его мира, способную соперничать с любой моделью погоды Земли. Мне кажется, это равносильно утверждению, что животное – любое животное – является моделью своего собственного мира или мира своих предков.

Если все это правда, то как можно говорить, что непреодолимый инстинкт, направляющий наше развитие, – интуитивное понимание осмысленной структуры и осмысленного продвижения, – не является подлинным отражением структуры бытия и становления? Разве можно умалять его, лишая его права считаться образом Бога в мужчине и женщине? В мире экзистенциального восприятия – в мире самого опыта (а возможна ли, в принципе, более фундаментальная реальность?) – смысл всегда предшествует материи. И воспринимаемый мир именно таков, несмотря на все протесты эмпириков об обратном. Фактов неимоверно много, их изобилие хаотично, их полнота непостижима, а сознание придает ценность этому хаосу, подчиняет его, расставляет все по своим местам и навсегда устанавливает благой порядок.

В соответствии с таким осмыслением Докинз отмечает: «Мы могли бы сказать, что нервная система использует краткие, экономичные слова для частых, ожидаемых сообщений, и длинные, не столь экономичные для редких и неожиданных». Эта эффективность – важнейшая часть процесса упорядочивания, часть способа, посредством которого наша языковая способность устанавливает базовые традиции и предпосылки своих моделей репрезентации. Со временем то, что проявляется как очевидное, кодируется все глубже, все рациональнее, все неизменнее. Это и есть тот самый столп традиции – посох, который оживает, когда его вонзают в землю; посох, вокруг которого вечно обвивается змея, меняющая свои обличья. То же самое, по-видимому, относится и к генетическому коду, который может мутировать случайным образом, но сохраняет главное, несмотря на эту случайность; восстанавливает критически важные участки со стопроцентной точностью, если их повредил процесс, вызвавший мутацию; и в то же время позволяет проводить необходимые эксперименты на периферии. Важность этого относительно недавнего открытия вряд ли можно переоценить, поскольку оно меняет сам наш подход к пониманию жизни, путей ее развития, возможностей сохранения того, что играет ключевую роль, и вариаций, которые допускают жизненно важные изменения; об этом мы еще поговорим.

Сверх того, Докинз – в том же духе – указывает, что мы можем моделировать будущее, абстрагируясь от прошлых закономерностей, и что для этого мы создаем воображаемые истории. Таким образом, структура реальности, по мнению эволюционного биолога и атеиста, отражается в фантазии и представлена в форме нарратива. Почему бы не применить эти слова к тем самым историям, на которых основана вся западная цивилизация? Еще из того же источника: «Естественный отбор встроил в нас способность моделировать мир таким, какой он есть, поскольку это было необходимо для восприятия мира». Его заключительные замечания?

И как только естественный отбор создал мозг, способный моделировать небольшие отклонения от реальности в воображаемом будущем, сама собой расцвела очередная новая способность. Так совершился еще один шаг к бурной фантазии, раскрывшей себя в снах и в искусстве, побег от обыденной реальности, не имеющий явных ограничений.

Возможно, это не побег, доктор Докинз, поскольку мы изображаем и описываем именно саму адаптацию. Не лучше ли назвать это странствием – таким, какое совершает Авраам, внимающий зову приключений, или Иаков, идущий по лестнице на небеса, или Моисей, который смотрит в сокровенные глубины реальности? Нет, это не побег, если речь не идет об инфантильности или патологии. Это сила воображения – обращение к драме; абстрагирование в трансцендентных реальностях «вымысла» – благодаря которой симуляция заменяет все, с чем не справилось бы простое «прямое восприятие», невозможное в любом случае. Что реальнее – умозрительные построения или данные, на основе которых они созданы? Что же вы скажете о математике, сэр, о вечном мире платоновских форм, или о жизненно важном, необходимом, незаменимом факте функционального идеала – необходимой предпосылке для любого восприятия «эмпирических данных, полученных через органы чувств»?

Если следовать этой логике дальше, тогда тот факт, что психологическая и глубинная физиологическая структура человека – это структура личности (по сути, иерархия приоритетов внимания и действия, каждый из которых носит определенный характер), дает нам основания предположить, что «среда», к которой эта личность адаптирована – а точнее, та среда, «моделью» которой она выступает, – в некотором смысле тоже является личностью. Можно возразить и сказать, что в чисто материальном мире это не может быть правдой, даже если это верно для совокупного социального мира, к которому непременно приспосабливается каждый человек и в соответствии с которым он «моделируется» (это было бы адаптацией к обществу, как к человеку, с которым требуется установить отношения). Истинность этого означала бы, что дух Библии и, если брать шире, мифологического мира есть «не что иное, как» отражение сферы взаимодействия людей в прошлом и настоящем. Однако если учесть, что и сама социальная сфера представляет собой адаптацию к материальному миру, лежащему в ее основе, и в силу этого выступает его моделью, это не такое уж большое упрощение – и оно точно не решает более глубокую проблему.