Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 34)

Смирение и вера против гордыни, отчаяния и мстительного гнева

Что значит делать доброе или не делать доброго; преуспевать или терпеть неудачу? Те, кто излагал и пересказывал библейские истории в попытке ответить на эти вечные вопросы, были столь же умны и мудры, как мы – и, возможно, даже мудрее, если учесть, насколько экстремально сложной была их жизнь и какие моральные требования перед ними стояли. Они пытались что-то понять, расставить приоритеты в соответствии с этим пониманием и, как следствие, устремиться к правильным целям. Они пытались определить, как вести себя так, чтобы иметь возможность торговаться – заключать контракт, соглашение или завет – с главным духом самого Бытия, и делать это как победители; и еще они старались сформулировать представление о девиантном пути, уводящем от победы к провалу, ради контраста, чтобы уберечься от общения с духом-искусителем. Все неизменно желали и всегда, в силу необходимости, будут желать узнать, как выбрать верный путь, пройти по нему и избежать наихудших окольных дорог и ловушек. Именно это наставление нам дают призвание и совесть, главные и неразрывно связанные посланники Бога.

В самом прозаичном и упрощенном смысле это можно понять как попытку уравновесить требования настоящего – потребности, проявленные в форме сиюминутных желаний, – с более абстрактной, но жизненно важной реальностью будущего. Смысл такой: «Не делай сегодня, во власти влечения, ничего, что подвергло бы тебя опасности завтра (или на следующей неделе, или через месяц, или через год)». Можно сказать и иначе, хотя, в сущности, различия между двумя утверждениями нет: «Не рискуйте социальными отношениями (с учетом того, насколько сильно вас превосходят в численности) и не отдавайте потребностям момента главную роль». Впрочем, подобный редукционизм ведет к неполному и слишком поверхностному пониманию такого «баланса». Завет – это не только сделка между настоящим и будущим, а также между индивидом и обществом, но и контракт, обеспечивающий взаимоотношения между последними и самим духом личного и общественного. Этот дух осмыслен нами как процесс, создающий порядок, который противостоит обилию возможностей; как небесный отец, устанавливающий моральный порядок, запрещающий его изменение и наказывающий за отклонение от прямого и узкого пути; как верный адресат жертвоприношений и как тот, кто оценивает их качество. Это не только сам по себе порядок – можно сказать, Бог, или Отец, – хотя, конечно, порядок составляет его сущность. Равно так же это модель активного противостояния с неизвестным, от которой зависит даже Отец и которой он в каком-то смысле является. Это не призывы к детскому предрассудку – это определения, или словесные описания, высочайшего духа. Это определения Бога. Это попытки установить аксиому максимального единства как основу реального – как то, что вечно оберегает нас от ужаса, боли и отчаяния, придает смысл, ставит цель и внушает надежду.

Жертвы Авеля принимаются с похвалой, жертвы Каина – нет. Каин ничего не достигает в жизни не потому, что Бог – капризный деспот, а потому, что его жертвы недостаточны. В этом слышны отголоски божественного запрета на вкушение плода с древа познания добра и зла; и это настойчивое указание на присутствие имплицитного морального порядка – наполнения бытия и становления творческим духом, его Создателем и Продолжателем. Ни мужчина, ни женщина не вправе притязать ни на сотворение этого морального порядка, ни на попытку обойти его ограничения под влиянием гордыни либо при помощи коварных, вероломных манипуляций и хитроумной лжи. Напротив, мы созданы для того, чтобы почтить и отразить этот порядок – подстроиться под него, увидеть в знаках неудачи не неполноценность мироздания и его Творца, а свидетельство личной некомпетентности, и устремиться к тому, чтобы приносить в дар только самое лучшее, а если наш дар недостаточно хорош, продолжить поиск.

Каин отказывается от всего – от всей личной ответственности – и пытается создать мир по образу своей неадекватности. Потерпев закономерный крах, он призывает злобу и обиду и проникается ими, вместо того чтобы «навести порядок в доме», и отвергает даже совет Бога, который совершенно ясно говорит о том, что его заблудший сын по-прежнему был бы принят, если бы делал доброе, и что его озлобленность и негодование – это следствие его добровольного заигрывания с грехом. Вместо того чтобы прислушаться к Богу и измениться – очень раннее проявление идеи совести как внутреннего голоса, – Каин убивает брата, тем самым выступив против бытия и становления; а если взглянуть еще глубже – то против самого Бога, творца этого бытия. Вместо того чтобы с благодарностью держать ответ за свои действия и их последствия, Каин становится убийцей – и хуже того, богоубийцей: в конечном счете, он убивает Авеля для того, чтобы отомстить Богу. Это верное описание глубочайшей злобы и ненависти. Озлобленный, поникший лицом человек делает это в том же духе, какой овладевает Адамом, когда тот с негодованием обвиняет женщину и Бога за свое падение и за трусливые попытки скрыться; в том же духе, какой жена Иова хочет внушить своему страдающему мужу, когда он, подвергнутый унижениям вследствие происков Сатаны, теряет все: богатство, здоровье, достоинство, друзей. «Похули Бога и умри» (Иов 2:9) – говорит она, и даже, возможно, с состраданием, видя крайнее и, по всей видимости, совершенно незаслуженное несчастье мужа.

В конце концов, Авель, чей успех для Каина словно кость в горле, – любимый сын Божий. Следовательно, его убийство – это максимальная месть Отцу, гипотетически несправедливому в своей благосклонности. Не требуется особой проницательности, чтобы увидеть в этом убиении невинного и воистину доброго прообраз распятия Христа. Каин, как и его родители в Эдемском саду, соблазнен самим духом греха, только в слегка иной форме, – и, приняв эту ужасную сущность с распростертыми объятьями, творит самую жуткую месть, какую только смог вообразить. В этом свете интересен поразительный факт: в современном мире хватает атеистов, которые, несмотря на свое неверие, по-прежнему всегда готовы, подобно Каину – и в отличие от Авеля и Иова – грозить Богу кулаком. Они могут заявлять, что делают это от имени всех страдальцев мира и в том числе от себя самих; они могут даже верить в это, пусть даже истинный прозорливец с очень большим сомнением отнесся бы к правомерности такой атрибуции. И все же в таких словах таится огромная неосознанная тьма. Так и Раскольников определенно мнит себя героем, спасителем бедных и угнетенных, а также отважным нарушителем даже самых основополагающих норм и идеалов мира.

Чтобы понять Каина, не нужно особой интроспекции – особенно в том, что касается злобы. Среди живых нет ни мужчин, ни женщин, которым были бы неведомы муки обиды, терзания от неудачи и желание навредить тем, кто достиг относительного успеха (ужасно идеальным). Очень трудно не проклинать Бога, когда рушится все и особенно когда справедливость такого разрушения кажется сомнительной, – а она кажется такой довольно часто. Каин терпит крах, а потом проявляет столько лицемерия, циничности и злобы, что вступает в спор с самим Богом. Это, мягко говоря, самонадеянно, это подлинный грех высокомерия, обиды и обмана. Бог – чем бы и кем бы Он ни был – по определению выше любых человеческих суждений, о чем Он намного позже напоминает Иову:

Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?

будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?

станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?

будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?

Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь.

Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем?

На все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

Бог – это вечный победитель чудовищного левиафана; тот, кто одолевает хаос, преисподнюю и непроявленную вероятность, символом которых, в частности, становится ужасный дракон, источник величайших сокровищ мира. К Богу нельзя относиться несерьезно, каким бы ни было оправдание.

Человек просто не имеет права сомневаться в основополагающем порядке реальности на самых глубинных уровнях. Такой поступок – восстание, и вовсе не героическое, несмотря на любые обличья. Это грех гордыни; это настояние на том, что можно вкусить запретный плод и обрести мудрость; это надменность, которая не просто предшествует грехопадению, но является его сутью. Неспособность соблюдать моральный порядок, установленный творческим духом бытия и становления, считать его хорошим и подражать ему ничем не отличается от провала в попытке адаптироваться к сокровенной реальности – или, точнее, от упрямого, озлобленного и горделивого отказа сделать это, что представляет собой самую вопиющую, глубинную и пагубную форму краха. Это в самом полном смысле слова крах веры, от которой вечно и непременно зависит сама жизнь, не говоря уже об ее полноте. Следовательно, самое серьезное моральное требование – это считать жизнь и Бога хорошими, независимо ни от чего. Это страшная истина. Нет никаких обстоятельств, при которых этот крах можно было бы переопределить как успех, даже когда (как в случае многострадального Иова и самого Христа) решение прервать свою жизнь – или наброситься на кого-то, поддавшись убийственному гневу, способному склонить даже на геноцид, – может быть понятным сострадательному и слишком гуманному наблюдателю. Даже в минуту неимоверной боли, которая кажется совершенно несправедливой, намного лучше вновь утвердиться в желании жить полной жизнью и меняться так, как требует наш жуткий крест. Это страшная истина, особенно если вспомнить, что люди вечно призваны нести тяготы жизни. Впрочем, завет говорит о том, что дух Божий, отраженный в таком радикальном принятии, поддержит нас в страдании и в борьбе со злом. А что выстоит против человека, которого поддерживает Бог?