Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 24)

Именно предчувствие тревоги, боли, безнадежности и смятения, ассоциируемого с этой жертвой, – смертью наших прежних предубеждений, – питает характерную черту тирании: стремление противостоять свободе религии, совести, объединений и мысли. Тиран отвергает смирение, настаивая на том, что все необходимое уже известно. Он отрекается от своих отношений с искупительным духом, дарующим откровения, и удваивает ставку, когда становится ясно, что его исходные допущения неадекватны (Исх 7–10); он покоряется власти злого брата этого духа – соблазнителя и узурпатора, хозяина власти и обмана – и отказывается от постоянных маленьких смертей, от которых зависит само поддержание жизни. Такое действие – или, вернее, избегание – обрекает и его самого, и общество, которым он правит, на катастрофу, со временем уничтожающую все. Гибель руководящей идеи ведет к потере ориентиров на пути к просвещению.

Именно понимание реальности и неизбежности тоски, отчаяния, смятения – переходных стадий – заставляет нас приближаться к просвещению или к его посланцам с благоговейным страхом, сопротивлением или откровенной враждебностью. Не убьет ли хирургия, необходимая для удаления всех наших ложных ориентиров и несоответствий, самого пациента – или, по крайней мере, не заставит ли она его молить о смерти? Мы очень часто отвергаем раскаяние, даже когда нас не без причин обвиняют те, кто любит нас (и о чьей любви мы знаем). Мы отвергаем необходимость преображения, слепо и упрямо держась за свои предрассудки. Мы остаемся рабами своих узких корыстных прихотей, отказываясь признать даже намек на свою неполноценность, которую сами же и породили. Так кто же из нас сможет пережить веяние, которое оставит лишь самое лучшее, что есть внутри нас? Так мы избегаем исцеляющей смерти в огне, который одновременно является Богом и искупительным Словом. В «Евангелии от Фомы» об этом сказано так: «Тот, кто вблизи меня, вблизи огня, и кто вдали от меня, вдали от царствия».

Стражи райских врат – херувим и очистительное оружие Бога, обращающийся пламенный меч (Быт 3:24) – это драматические выражения комплекса подобных идей. Главная мораль всей Библии уже предвозвещается в этих вступительных историях, раскрывающих свои тайны на протяжении тысячелетий, как и подобает великим откровениям: «Иную притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его» (Мф 13:31–32). И какова же истинная природа этого срубания и сжигания – губительного, но в то же время насаждающего, искупительного, удаляющего лишнее? Насколько на самом деле враждебна природа, наделившая нас смертной уязвимостью? Насколько сильно страдание свойственно самой жизни – и насколько его можно предъявить Богу, возложив на Него вину? И, напротив, насколько оно проистекает из самонадеянности и гордыни, из нашей неспособности попасть в цель, из самого греха? Возможно, его следовало бы не предъявлять человечеству как вину – а принять как наш собственный недостаток, рожденный безответственностью? Разве это не суть вопроса, не истинный крест?

Штопай дыру, пока невелика, – так гласит известная пословица. Голландцы строили плотины, способные выдержать разгул стихии, в ярости не уступающий сильнейшему шторму за последние десять тысяч лет. Земляные укрепления, которые возвел в Новом Орлеане Корпус инженеров Армии США, строились в расчете на бурю не страшнее тех, какие случались в минувшем столетии. И потом пришел ураган. Было ли это деянием Божьим, как указала страховая компания, или следствием умышленной слепоты? Когда бы ни случилась катастрофа, постигшая природу, государство или человека, нам не уберечься от ужасных вопросов: «Если бы мы были лучше, могли бы мы спастись и остаться невредимыми? Если бы мы принесли правильные жертвы, мог бы ужасный дух карающего Бога пройти мимо нас?» Это действительно открытые вопросы. Какой же ответ дает на них Библия – по частям, постепенно? Все в ваших руках – с Богом в роли наставника. Это невыносимое, хотя и благородное бремя; это несомненный вызов – возможно, максимальный; и, может быть, это – тайна жизни и даже возвращения в Рай.

Каин, Авель и жертва

Идентичность жертвы и труда

Как только свершается грехопадение Адама и Евы и в мир входит тяжелый труд, возникает вопрос жертвы – и по логике вещей, как некая данность, принимается тесная связь или даже тождество жертвы и труда. Мы уже говорили о том, что труд стал необходимым из-за самонадеянности матери и отца человечества, жестоко соблазненных льстивыми речами змея. Мужчина и женщина, не желающие хождения с Богом, обречены на труд, и часто мучительный. Почему? Отчасти по философским, духовным или религиозным причинам, поскольку тем, кто отвергает путь Логоса, спирально восходящий к небесам, приходится вступать в ожесточенную борьбу с непримиримой судьбой. Если бы ваши стремления были истинны, разве росли бы на вашем пути «терния и волчцы»? (Быт 3:18). Шли бы вы все время «против рожна»? (Деян 9:5). Или же царский путь сам бы предстал перед вами в виде дверей, которые отворились бы при первом вашем стуке или просьбе, позволив просящему получить, а ищущему найти? (Мф 7:7–8). Разве тогда все, что так легко становится рутиной, отбирающей силы, не превратилось бы в игру, по-детски простую и невинную?

Ключ к пониманию истории Каина и Авеля, первых истинных людей (поскольку они рождены, как все люди, в то время как их родители, Адам и Ева, сотворены Богом) – это признание того, что перед нами история о труде, уникальной человеческой деятельности. Конечно, и пчелы делают мед, а бобры строят плотины, однако ни то ни другое не равноценно множеству разнообразных форм труда, в которые вовлекаются люди. Очень немногие из этих форм можно свести к сравнительно простым инстинктивным моделям, управляющим другими существами. В истории братьев-антагонистов изображены две в корне противоположных модели жертвоприношения, характерные для человеческой души. Где же в ней появляется труд как таковой? У Каина и Авеля свои занятия: первый – земледелец, второй – пастух, хранитель стад. Впрочем, более тонко представлено отношение между трудом и жертвой – отношение, сокровенную сущность которого правильно будет воспринимать как разделенную идентичность. Стоит это понять, и акцент, сделанный в Библии на жертве как отличительной черте отношений между человеком и Богом (и наоборот), становится ясным и обретает непосредственное практическое значение – а также его можно опознать как самую сокровенную и необходимую из истин.

Во-первых, проясним слова об идентичности и спросим: «Что значит труд?» Если я делаю то, что необходимо, а не то, что доставляет мне сиюминутное удовольствие, то я тружусь. Но о какой необходимости мы говорим – и с чем мы ее сравниваем? Труд – это подчинение прихотей или, точнее, их интеграция с другими потребностями и желаниями в полноценное явление высшего порядка. Иными словами, это откладывание удовольствия и жертва, принесенная во имя служения другим; это вложение, сделанное для того, чтобы максимально увериться в благотворности будущего, заплатив за нее сейчас; и это вклад в благосостояние других, ради которых в настоящий момент отдается нечто ценное – время, силы, внимание. В труде мы заменяем то, чем желали бы заниматься, – то, что в ином случае увлекло бы нас, завладев непосредственным вниманием, – неким требованием, более обдуманным, рассчитанным на долгий срок и вызванным, с учетом всех обстоятельств, трансцендентной, но жестокой необходимостью. В любом случае эта уступка или жертва часто воспринимается, что совершенно справедливо, как имплицитное или эксплицитное обязательство, выраженное в соглашении, договоре или завете и призванное удовлетворить потребности или исполнить желания других (семьи, друзей, коллег или партнеров, а также – и это нужно понять, хотя сделать это непросто, – вашего будущего «я»).

Возможно, из всех моделей поведения сложнее всего установить в виде закона именно такую, которая предполагает добровольное подчинение настоящего, во-первых, не себе самому, а кому-то другому, а во-вторых – будущему, особенно если учесть, что это стремление конфликтует с влиятельными силами – эмоциями, влечениями, позывами утолить голод и жажду, – которые пытаются нами овладеть и требуют немедленного удовлетворения. Лишь людям удалось понять, как подчинить «сейчас» грядущему, причем в плановом порядке, встроенном в способ бытия, – и, несомненно, лишь мы сумели выяснить, как превратить в ритуал, умозрительно представить и затем семантически сформулировать эту модель подчинения, труда и жертвы. Конечно же, нам пришлось на горьком опыте постичь то, как именно нужно жертвовать и как репрезентировать модель приношения даров. Нам пришлось научиться трудиться. Есть ли иная, более великая цель для наших больших мозгов, отличающих наш вид и требующих столь долгой социализации для своего развития, чем превзойти инстинкты и направить их на решение проблем, связанных с другими и будущим? Возможно, в процессе взросления мы развили способность представлять в своих действиях то, что мы узнали о труде – о жертвоприношении – чтобы понять его более отчетливо и ясно, исполнять его со всей серьезностью и передавать свое понимание в виде историй, которые мы рассказываем себе самим, друг другу и нашим детям.