Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 26)

Представьте себе небо, полное звезд, в самую темную и ясную ночь, вдали от городских огней, и необъятный простор, распахнувшийся перед вами. Охватывают ли вас предвкушение и трепет? Это высоты, на чей зов откликается что-то глубокое, даже инстинктивное – точнее сказать, они взывают к тому лучшему, что скрыто в нас. Возможно, вы ощутите себя маленьким или незначительным в сравнении с ними, но только потому, что вы столкнулись с чем-то более великим, и именно в этом акте встречи есть осознание того, что есть нечто более великое и что к нему можно и следует стремиться. Это парадоксальное следствие «преклонения колен», это проявление смирения и откровение о том, что еще может явиться на свет, пусть даже «в ваших глубинах». «Распаковать» подобный опыт, проявив его природу, очень трудно – во многом потому, что это переживание конечного, постигающего бесконечное. Этот изначальный трепет перед космической бездной, вероятно, представляет собой основу религии – и неисчерпаемую основу: природу этой встречи можно описывать вечно и никогда не исчерпать.

Трепет охватывает нас всегда, как только нами что-то овладевает – и когда мы, добровольно или поневоле, уделяем этому внимание. Бывают и странные ситуации, когда происходит и то и другое, скажем, когда мы не можем чего-то не заметить – однако потом решаем исследовать это по собственному желанию. Отчасти так раскрывается наша судьба, так мы обретаем призвание. Именно это случается с Моисеем. Помните его незабываемую встречу с неопалимой купиной?

Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провел он стадо далеко в пустыню и пришел к горе Божией, Хориву.

И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает.

Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает.

Господь увидел, что он идет смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я, [Господи]!

И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая.

И сказал [ему]: Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова. Моисей закрыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога.

Нас всегда неодолимо влекут вариации подобной встречи – прикосновения к тому, что долговечно в бытии и неистово в становлении. Ярчайшее проявление этой встречи – сама наша жизнь, вся суть которой заключена в огне, пылающем внутри. Вспомните ирисы и подсолнухи Ван Гога, или цветы, запечатленные в стихах Олдоса Хаксли, – те, что воссияли перед ним, когда он, приняв мескалин, расширил сознание. Что-то всегда мерцает на периферии, пытаясь стать заметным, – и величайшее появляется перед нами, когда мы действительно стремимся вперед. Мы можем ответить на зов возможности – приключения – или отвернуться от него. Однако в последнем случае дверь исчезает, а если такой отказ войдет в привычку (и превратится в безрадостный дух), то сгинут и возможности, и приключения, оставив нам нормальность, – унылую, бессмысленную, безнадежную, лишенную волшебства, исполненную разочарования. Это пример вопиющего греха; именно так мы в корне рвем со всем – и внутренним, и внешним – что способно совершить в нас искупительное действие. Если же мы отвечаем, возможностей становится намного больше, и их интенсивность возрастает до тех пор, пока не проявится само совершенство, – источник, который никогда не исчерпать. Именно по этому пути шли величайшие ученые, мистики, святые и живописцы. Именно так с нами говорит Бог – из сокровенных глубин, во время истинной встречи с тем, что сверкает, пылает и живет.

Крайне важно отметить, что встреча Моисея диалогична: Бог, или Ангел Божий, открывает себя, но Моисею приходится «идти и смотреть» (иными словами, свернуть с пути, отклониться, забыть о прежней задаче и добровольно уделить внимание иному), прежде чем откровение проявится в полной мере. То же верно и для всех нас: мы направляем внимание на то, что спонтанно находим интересным, или на проблемы, которые изводят нас, подобно назойливым насекомым (примерно как сверчок Джимини из «Пиноккио»). Если мы принимаем всерьез то, что влечет нас или беспокоит, – иначе говоря, если мы достаточно пристально всматриваемся в бездну, скрытую за этими явлениями, – мы увидим и услышим то, что можем вынести, когда дух Божий проявится перед нами. Что это означает? Если уделить чему угодно достаточно внимания, откроется все. В этом смысле «Давид», великая скульптура Микеланджело – это неопалимая купина: откровение о великой возможности. Вопрос зла Аушвица – это неопалимая купина: откровение о страшной проблеме с одинаково драматичным и ценным решением. Сам Дух Святой – это непреодолимо влекущая диалектика призвания и сознания. Золотой снитч, который ловит юный Гарри Поттер в многотомной драме Джоанны Роулинг – это символ призвания, явившийся искателю, и манифестация Меркурия, или Гермеса, крылатого посланца богов, эмиссара страны неосознанных грез, проводника душ, который мчится по границе между человеческим и божественным. Сверчок играет роль сознания для Пиноккио, марионетки, которая пытается стать настоящим мальчиком, – вопреки искушениям гордыни, высокомерия, обмана и гедонизма. Стрекот сверчка, привлекающий внимание, донимает нас – и это запускает когнитивный эквивалент первобытных систем обнаружения хищников и паразитов. Вслушайтесь в наши фразы: «Меня что-то тревожит, зудит и зудит» или «Меня как искусали, будто всю кровь мне выпили» (отголоски нашествий мух и саранчи, которые еще истерзают непреклонного и деспотичного [озлобленного, кровожадного, устроившего геноцид] фараона, о котором повествует книга Исход). И то, что у кукольного мальчика, который пытается понять, кто он такой, появляется крошечный спутник, чьи инициалы оказываются такими же, как у христианского Спасителя [Jiminy Cricket = Jesus Christ] – это ни в коем случае не совпадение.

Бог – это предельная вершина на пути наверх. Искупительный и богоугодный труд – это абсолютная жертва всего во имя истинно высшего. Именно к нему Бог призывает Каина и Авеля, а также всех нас – однако мы отвечаем на этот призыв с двойственным отношением, как и вступающие в соперничество братья.

Добро и зло: братья-антагонисты

Мы обсудили то, что делает нас единым целым – ту драму и историю, которую воспринимаем одинаково. Но что нас разделяет – при этом в самой сокровенной глубине? Подобные конфликты, внешние и внутренние, лучше всего осмыслить как битвы историй, которые нас заполняют, овладевают нами по нашей доброй воле, становятся нашими «окнами в мир». Люди вовлекаются в конфликт, поскольку способы, при помощи которых мы обусловливаем свое внимание, различаются, и иногда очень значительно. Это не просто следствие различных мнений, скажем, о гипотетически одном и том же множестве фактов. Это гораздо более серьезная основа, поскольку факты – или, если точнее, их ряд, открывшийся вам, – это функция истории, наложенной вами на источник полученной информации. История – это описание структуры, посредством которой определяются приоритеты в мире; и конфликты, разделяющие нас – это вопрос различий в цели или воле.

С учетом этого можно спросить: «Какие истории в корне противостоят друг другу?» Или, если сказать иначе: «Какое противостояние можно назвать самым главным?» Или: «Каких героев и какие характеры можно назвать непримиримыми антагонистами?» Именно в истории Каина и Авеля мы находим первое «прицельное» описание этого конфликта, войны или внутреннего разделения. Вспомним, что Каин и Авель – это еще и первые настоящие люди, поскольку Адам и Ева сотворены Богом в раю, до грехопадения, а не родились в нечестивом мире уже после того, как началась его история. Поразительно, что братья живут в абсолютном конфликте – так перед нами предстает ужасная драматизация человеческой участи. Вот как выразил это Александр Солженицын:

Линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, – она проходит через каждое человеческое сердце – и черезо все человеческие сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает маленький плацдарм добра.

Отчасти этот неотъемлемый братский конфликт носит социальный характер. В своем наиболее базовом проявлении он присутствует в семье, а в более широком плане порождается относительно абстрактной общественной формацией. Борьба и на том и на другом уровне – вот сущность первых братьев:

Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от Господа.

И еще родила брата его, Авеля. И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец.

Невероятно, как много могут выразить несколько строк. Чтобы в полной мере понять их, мы должны учесть не только частое соперничество братьев, но и более широкий социальный конфликт интересов, постоянно возникающий, например, между фермерами и пастухами. Соперничество родных детей в семье – совершенно обычное дело, его даже можно назвать нормальным, хотя оно очень легко может перерасти в патологически экстремальное. Когда оно становится хроническим и интенсивным, детям грозит «ряд негативных последствий, в том числе тревожность, депрессия, низкая самооценка и трудности в межличностном общении», а также «сниженный уровень достижений в академической и общественной деятельности». Более того, внутрисемейный конфликт может повысить коэффициент встречаемости и серьезность пограничного расстройства личности (особенно у женщин), нарциссизма и психопатии (хотя направление причинности в таких случаях не до конца ясно и процесс, по всей видимости, двунаправленный).