Джордан Питерсон – Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом (страница 21)

Отношение Адама – его самовосхвалительная жалоба, обращенная к Богу; его тотальный отказ от ответственности за свое вечное падение. «Ты помнишь женщину, которую для меня сделал, эту ezer kenegdo? В гордыне своей, в желании присвоить то, над чем она не властна, она послушалась духа, чей плод отравлен и непригоден в пищу, и соблазнила меня, заставив сказать, что я могу вобрать и это. Я переоценил свои силы, взял на себя слишком трудную задачу – и теперь осознал, что я жалкая тварь, и мне так стыдно, что я уже не могу беспечно гулять в саду с истинным духом Божьим. Как она смеет существовать? Как смеешь Ты творить ее и предлагать ее мне?» Здесь тоже скрыта гордыня – и в самовольном притязании на право судить женщину и Бога, и в категорическом отказе признаться в неполноценности, ошибке или грехе. Вместо того чтобы выбрать путь, который мог вести к искуплению и даже к возвращению в Рай, Адам бросает тень на свою помощницу, необходимую, желанную, ставшую последним и окончательным даром Бога, – а затем усугубляет свой неблагодарный, возмутительный и глубокий грех, призывая к ответу самого Создателя.

Такова всеобщая история человечества и его горестей – архетипическая повесть о бесконечной войне полов. Женщина обвиняет мужчину в ограничениях и недостатках общественного порядка, который, по ее мнению, не способен охватить все, что требует приобщения. Мужчина винит женщину за обличение его же недостатков – и, хуже того, он возмущен до глубины души самим устройством бытия: «Как Бог мог сотворить настолько жуткий мир, полный ужасных критиканок?» Библию вечно осуждали за гипотетический «патриархальный уклон» – предположительно, настолько очевидный, что его даже незачем подтверждать документальными свидетельствами. Достаточно привести краткое, но очень серьезное возражение: для Адама этот самый главный и определяющий из споров закончился не очень хорошо.

Не в том ли причина столь многих страданий, что мы недостаточно смиренны, чтобы учиться? Не в том ли, что мы, как деспоты, твердим о полноте и совершенстве наших знаний? Не в том ли, что мы требуем незаслуженных прославлений всего лишь за соблюдение нравственного кодекса? Не в том ли, что мы трусливо избегаем огромного простора неведомой тайны? Не в том ли, что нам не хватает веры в благо Бытия и человеческую добродетель? Разве не очевидно, что ответственность за все это лежит на нас и представляет собой абсолютную истину? Если бы мы были в достаточной мере просвещенными – и если бы мы, повторим это снова, в полной мере использовали все, что нам предоставлено, – исчезло бы страдание? По крайней мере появилась бы возможность заменить его великим, добровольно принятым приключением, в которое превратилась бы наша жизнь? Возможно, такой вывод покажется слишком оптимистичным. Впрочем, он может быть таким, если рассматривать вопрос наивно – и если не принять во внимание всю трудность такого просвещения. В христианском мире оно, с формальной точки зрения, неотличимо от призыва взять крест и идти по пути Иисуса (Мф 16:24) – самого требовательного из всех путей, странствий и отношений: это громкое, устрашающе храброе и, по всей видимости, невозможное для подражания «да!», сказанное всему, независимо от страданий.

Как только Бог обнаруживает, что в мире появилось это обнаженное самосознание, начинается катастрофа грехопадения. Теперь Он проявляет себя как дух, который ставит душу женщины в противостояние с вечным змеем (Быт 3:15); указывает, пусть даже с сожалением и без оснований, на то, что Ева теперь подвластна боли в беременности и родах, а также влечению к мужчине, ее господину в их общем грехе (Быт 3:16); говорит, что земля отныне проклята и поэтому необходимы каторжный труд и смерть (Быт 3:17–19); предназначает шкуры жертвенных животных на роль защитного барьера между мужчиной, женщиной и отныне враждебной природой (Быт 3:21) и провозглашает теперь уже неизбежный уход сотворенных Им людей из Рая (Быт 3:23).

Почему женщины испытывают боль в беременности и родах? Это эволюционный компромисс между расширением коры головного мозга – которое ассоциируется с соизмеримым увеличением размера черепа младенца – и шириной женского таза. Будь он чуть уже, дети рождались бы еще более недоразвитыми, зависимыми и беспомощными, чем сейчас – в мире млекопитающих, в сущности, и так не найдется параллелей; однако будь он чуть шире, и женщинам было бы трудно бегать. Родовой канал у людей столь тесен, что дети, чтобы проходить через него, развили черепа, способные сжиматься. Так что роды – это нелегкий труд. Почему Адаму отдана власть над женщиной? Не потому, что мужчины обладают каким-либо явным превосходством, скажем, в общих когнитивных способностях или добросовестности (два лучших предиктора общей компетентности). Нет, у этого была другая, наиболее простая и очевидная причина. Возросшая зависимость, которая неизбежно проявляется у беременных и кормящих женщин, которые в первую очередь бросают все силы на заботу о младенцах (а также о других иждивенцах), ставит их в сравнительно неудобное положение в борьбе с мужчинами за социальное положение и «доминирование». Кроме того, во всем мире женщины ищут мужчин, чей социальный статус выше, чем у них самих. Без этой дистанции вероятность романтического или эротического влечения невелика – пусть даже при ее наличии есть опасность попасть в подчинение.

Почему проклята земля? Разве не потому, что возросшее самосознание – как и приходящее вместе с ним знание о том, что будущее неопределенно, – побуждает нас утомительно трудиться сейчас, забывая об удовольствиях, чтобы предотвратить нужду и страдания в дальнейшем? В сущности, концепции труда и жертвы идентичны. Труд – это принесение сиюминутных наслаждений в жертву ради будущего и общества, и поскольку после изгнания из Рая он становится необходимым, тут же возникает вопрос о том, какая форма труда оказывается лучшей или худшей – иными словами, какая форма жертвы нравится Богу больше всего, а какая совершенно Ему неприятна. Человек призван к тому, чтобы трудиться. В таком случае какой же труд будет великим – и какая жертва станет наиболее угодной высочайшему? Это главная проблема библейского корпуса и всех его литературных дериватов; иногда она в полном смысле слова неотделима от вопроса о смысле жизни и самого Бытия – или даже о природе самого Создателя в отношении к человеку.

Зачем облачаться в звериные шкуры? Разве не потому, что свою ужасную осознанную наготу теперь необходимо оберегать за счет других живых существ? И разве дело не в том, что такое посредничество – это сущность культуры и ее главная цель, поскольку она стоит между мужчиной и женщиной и природой? Разве не из-за жертвы, которой требует такая защита, «патриархат» в силу необходимости пропитан кровью? Это означает, что изначальные облачения, данные Богом нагому и отчужденному человеку, символизируют всю морально двусмысленную, дефектную, но по-прежнему героическую культурную («патриархальную») инициативу, предпринятую мужчиной, чтобы защитить свое обнаженное тело и душу – ведь он больше не прогуливается с Богом по райскому саду. О чем же эта история? Мужчина навсегда защищен от пагубных действий отныне враждебной природы при помощи посредника – общества. И наилучшую защиту предлагает общество, утвержденное на добровольных приношениях Богу (пусть даже человек изгнан из Рая, дарованного Им). И, наконец, в чем смысл изгнания из Рая? В том, что самосознание – неизбежный итог высокомерной гордыни – неотличимо от страданий и разлуки с божественным.

Утрата Рая и пламенный меч

В конце концов глава достигает кульминации: дух Божий проявляет себя в том, что ставит на страже райских врат херувима и пламенный меч, который обращается во все стороны (Быт 3:24). Адам и Ева – и их потомки – не могут вернуться в Эдемский сад, если не пройдут испытание этих огненных лезвий. Запрет в прямом смысле кажется очевидным условием реальности: на небесах не дозволено быть ничему, что не имеет небесной природы; в Раю есть место только райскому. Все недостойное нужно выкорчевать или сжечь. Есть ли разница, в концептуальном плане, между этим пламенным мечом и огнем преисподней? Разве не может оказаться так, что осужденные на вечные муки прокляты лишь настолько, насколько отдалились от Бога – и для устранения их пороков и примирения с Богом теперь нужна настолько великая жертва и настолько радикальная перестройка, что сама мысль о ней внушает почти священный ужас? Разве причина их мучений не в том, что они сами пригласили тьму, вступив с ней в сговор, и теперь им нелегко себя простить? Тогда реальность ада стала бы в точности эквивалентна вечной или космической справедливости – необходимому следствию из возможного или даже гипотетического состояния, где ничего не скрыть и все становится явным: «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы» (Лк 8:17).

Ошибки, допущенные в дерзости и гордыне, ложатся на душу тяжелым бременем, которое стоило бы принести в жертву или отсечь. Интересный вопрос: если бы мы попытались вернуть себе радость прогулок с Богом, сколь от многого пришлось бы избавиться, чтобы осталось лишь то, что достойно совершенного бытия? Насколько наша хваленая самость состоит из слоев защитного притворства, обмана или рационализаций, при помощи которых мы уходим от проблем и избегаем ответственности? Сколь многое в нас – детрит и сухостой? И разве нет сокровенной причины – пусть даже о ней сказано столь беспечно – для того, чтобы преградить путь к древу жизни тем, кто все еще пронизан грехом? Если цена достижения вечной жизни – это совершенство Отца, о котором говорил Христос (Мф 5:48), тогда возведение препятствий на этом пути для мужчины и женщины, все еще падших, становится одновременно неизбежным и правильным. То, что остается грешным, не может обрести божественную награду. Рай просто не был бы Раем, если бы вместил нечто скверное.