Джонатан Симс – Тринадцать этажей (страница 27)

– Что вы собой представляете? – Казалось, ее голос донесся откуда-то издалека.

– Я то, что вы ожидали. Тот, кто придет, чтобы заставить вас замолчать. Вы знаете, что я должен был прийти, и вот я пришел.

– А тот парень в коридоре – он сказал, что вы ненастоящий. Он с вами заодно?

– Будет заодно. Он пока что еще не верит в то, что знает.

У Гиллиан дрожали руки. Она ничего не могла поделать с собой.

– Что вы собираетесь сделать?

– То, что нужно.

– Будет больно?

– Да.

У Гиллиан пересохло во рту, сердце колотилось так громко, что следующих слов она не расслышала. Мистер Клоуз снова потянулся к внутреннему карману, и Гиллиан поняла, что на этот раз он достанет не фляжку. Повинуясь внезапному отчаянному порыву, она набросилась на него, лихорадочно размахивая руками. Неожиданный удар пришелся существу в человеческом обличье в висок, сбив на пол солнцезащитные очки. Мистер Клоуз издал утробный крик, отталкивая Гиллиан от себя. Та заглянула ему в глаза и…

Гиллиан снова сидела на деревянном табурете. Сколько сейчас времени? Она все еще здесь? Она – это по-прежнему она? Мистер Клоуз был опять в темных очках.

– Я сожалею, что вы видели это.

Видела что? Почему глаза у нее стали такими сухими? Кожа у нее заледенела, словно она очень долго падала. Мелькнуло крохотное воспоминание о смысле, об озарении, обо всем, аккуратно сложенном вместе в идеально составленный план. И тотчас же исчезло.

Мистер Клоуз положил на стол конверт.

– Вот что вам нужно, – сказал он и ушел.

В какой-то момент в предшествующие дни часы у Гиллиан на стене остановились, поэтому она понятия не имела, сколько сидела так. Она попыталась считать вдохи и выдохи, раз-два, вдох-выдох, однако мысли ее никак не останавливались, и она постоянно сбивалась.

В конце концов, превозмогая мучительную боль, Гиллиан встала. Шатаясь, она добрела до входной двери и проверила ее. Заперто. Затем она проверила все углы, все ящики и полки, везде, где только мог спрятаться таинственный человек в черном. Однако не было никаких свидетельств того, что он вообще был здесь.

Удостоверившись, наконец, в том, что она действительно одна, Гиллиан уговорила свои ноги вернуть ее к письменному столу и осторожно взяла конверт. Он был подписан «Последний элемент» тем же самым корявым почерком, которым были написаны заметки на стене. Внутри лежали кнопка и газетная вырезка.

Это была заметка о смерти Аллана Кемпнера. Он назывался талантливым журналистом, преданным своему делу, чью карьеру уничтожили обвинения в разглашении конфиденциальной информации. Кемпнер был обнаружен в своей квартире. Он был убит, причем смерть его не была быстрой. Убийца разбил стакан для виски и вонзил осколок Кемпнеру в горло. В заметке сообщалось, что у полиции уже есть подозреваемый, и хотя ее фамилия не называлась, Гиллиан знала, кого арестуют по обвинению в этом убийстве.

На вырезке имелась дата: 16 августа. Завтра. Это не имело значения. Для Аллана Кемпнера было уже слишком поздно. Взяв вырезку и кнопку, Гиллиан закрепила ее в середине своей пробковой доски, и окровавленный отпечаток большого пальца от последнего пореза обозначил ее как краеугольный камень спиральной паутины сотворенной ею почти правды.

Мистер Клоуз был прав. Это действительно последний элемент. И к остальным его присоединили не даты, не имена, не лица. Это сделала кровь. Алые пятна отмечали слова, буквы, даты. Устроившись на своем законном месте, послание было точным и четким. Это была не попытка что-то скрыть, не заговор и не угроза. Это было приглашение. Тобиас Фелл приглашал Гиллиан на ужин. Он приглашал на ужин всех. Когда Гиллиан вытерла слезы, от соли у нее защипали порезы на пальцах, но все было в порядке. Она наконец начала понимать.

Шестая. Бессонница

Алвита Джексон.

Баньян-Корт, 112

НЕТ СИГНАЛА

Голубые буквы ярко горели на экране телевизора – единственный свет в кромешной темноте комнаты. Алвита смотрела на них до тех пор, пока они не выжглись на сетчатке ее глаз, задержавшись в виде сияющих шрамов на внутренней поверхности век. Она помнила время, когда эфир еще бывал мертвым, когда экран заполнял нескончаемый шум статического электричества – обнадеживающее шипение пустоты, на которую ты смотрел. Теперь не было абсолютно никакого звука, никакого движения, никакого сигнала. Где-то глубоко у нее внутри было желание протянуть руку, схватить пульт дистанционного управления, переключить канал, найти хоть что-нибудь, чтобы заполнить тишину. Однако рука была тяжелой, придавленной усталостью, и Алвита просто сидела, уставившись в никуда.

Томми спал, она проверяла его сорок минут назад. Ей тоже нужно спать. Через пять часов у нее смена. Закрыв глаза, Алвита погрузилась в тонкие подушки дивана, усилием воли заставляя себя лишиться сознания, обрести тот сон, который можно было найти. Но она видела лишь выжженные светом буквы: «НЕТ СИГНАЛА». Алвита лежала с закрытыми глазами почти двадцать минут, пока буквы наконец не погасли, однако сон все равно не приходил. Она слышала шум машин, проезжающих далеко внизу по ночным улицам Тауэр-Хамлетс. Чувствовала первое дуновение гнили от недоеденных продуктов, лежащих в холодильнике. Чувствовала деревянный каркас кресла, впившийся ей в спину. Это было уже слишком. Ну как тут можно заснуть? И не то чтобы кровать была лучше. Постельное белье начинало вонять после одной ночи, а после стирки вонь лишь менялась на удушливый запах стирального порошка. Матрас был жесткий и колючий, а шум ночных улиц в спальне становился еще хуже.

Вздохнув, Алвита открыла глаза и уговорила свою руку нащупать пульт. Когда она в последний раз нормально спала ночью? Она уже не помнила. Трудно было просто следить за днями недели, заботиться о том, чтобы собрать Томми и отправить его в школу в те дни, когда он должен был там быть. Алвита сбилась со счета, как давно бессонница опутала своими тонкими как спицы пальцами ее мозг. Все началось по крайней мере за месяц до начала летних каникул. А когда это было? Точно. В годовщину смерти Пита. Да, все сходится.

Алвита нашла канал, по которому прокручивали заново старый комедийный сериал, и села, уставившись на экран, стараясь позволить записанному на пленку смеху помочь ей расслабиться, как будто она смеялась вместе со всеми. У нее почти получилось. Неужели она зашла так далеко, что уже забыла, что такое полностью расслабиться? Так или иначе, ей нужно заснуть, иначе по ее вине на работе точно случится какая-нибудь авария.

Бесцеремонно уронив пульт дистанционного управления на колени, Алвита протянула руку и достала из сумки маленькую картонную коробочку. Вытряхнув круглую белую таблетку, она проглотила ее, не запивая водой. Краем уха она слышала, что доксатрин запретили после какого-то скандала, но подробно этим не интересовалась. Гарри, работающий на складе, по-прежнему мог доставать препарат, который, как выяснила Алвита, один только и мог бороться с бессонницей. Ей хотелось только, чтобы он подействовал сразу же. Она взглянула на экран. У героев сериала были какие-то проблемы. Все смеялись.

Алвита подумала было чего-нибудь выпить. Она где-то читала, что если таблетки не запивать, они застревают в пищеводе и прожигают дыру в легкое. Где она это слышала? Это не имело значения, она все равно не встанет. Алвита так панически боялась разгуляться, нарушить действие лекарства и лишиться тех крох сна, которые ей, может быть, удастся урвать у бессонницы, что не собиралась двигаться до следующего утра. Вместо этого она принялась лениво переключать каналы.

В столь позднее время многие каналы уже прекратили вещание и передавали статичную картинку или то же самое сообщение «НЕТ СИГНАЛА». Неужели у нее наконец начинают смыкаться веки или она в таком отчаянии, что это ей лишь кажется? Алвита выпустила пульт из руки. Она подняла взгляд. 70-й канал. Это еще что такое? Канал назывался «Полуночники», и сейчас по нему шло «Поздно ночью с Энгусом Мерридью».

Это было ночное ток-шоу в американском духе со столом из темного дерева и уютным креслом на подиуме. На заднем плане были бутафорские окна с нарисованной за ними панорамой ночного города. За столом сидел мужчина средних лет с безукоризненными черными волосами и застывшей улыбкой, вне всякого сомнения, Энгус Мерридью собственной персоной. Он был в белом костюме поверх светло-бежевой рубашки с черным галстуком, заколотым булавкой с жемчужиной. Было в его внешности нечто такое, от чего Алвите стало неуютно, но она списала это на тошноту, которая иногда бывала у нее от доксатрина. В кресле напротив ведущего сидел мужчина в годах, которого Алвита сразу же узнала по какому-то кино, и что-то оживленно рассказывал. Слова нахлынули на нее, бессмысленные, монотонные.

– …конечно в тот момент с этим ничего нельзя было поделать поскольку я еще не купил топор и не научился им пользоваться и я оставался по большей части на берегу но недолго поскольку я не мог выносить их чавканье я хочу сказать я понимаю что все должны есть но когда ты вытягиваешься горизонтально и стараешься забыться нет ничего более раздражающего чем звуки жевания и хруст косточек поэтому мне пришлось искать умиротворения в другом месте не того умиротворения на которое я мог рассчитывать в окружении таких лиц я выбрал кого-то кто смотрел на меня странно когда никто этого не ожидал я взял нож который когда-то окрестил Лолой под отвратительной луной и вырезал для себя что-то новое чтобы обдирать шкурку как можно обдирать шкурку с апельсина или винограда или ноги или языка или гроба чтобы спать хотя никогда прежде я такого не ожидал поскольку я всегда не мог спать и оглядываясь назад сейчас я не думаю что я когда-либо спал просто ждал когда сон погрузит меня в сон погрузит меня в сон погрузит меня в сон погрузит меня в сон…