Джонатан Коу – Мистер Уайлдер и я (страница 39)

Каждый день приближал момент, которого я так страшилась, — когда отснимут последнюю сцену, упакуют аппаратуру и всех нас отправят по домам. Однако незадолго до окончания съемок, на выходных, в отеле неожиданно объявился некий молодой человек. Мэтью.

Признаться, с нашей последней встречи на пляже в Нидри я не часто о нем вспоминала. Наверное, это покажется странным, ведь, бесспорно, вечеринка на пляже и наш первый поцелуй перед рассветом были для меня событиями новыми и необычайными; в первые дни в Мюнхене Мэтью снился мне постоянно, и я подумывала, не спросить ли у его матери, как с ним связаться. Но по натуре (как, вероятно, вы уже догадались) я человек скорее рассудительный, нежели романтичный, и со временем мне стало казаться, что я была просто-напросто околдована морем, пляжем, тамошней атмосферой — и парнем, конечно, — а когда чары рассеялись, оставив по себе смутное воспоминание, и когда мне пришлось приноравливаться к новым обязанностям и иному ритму жизни в Германии, о Мэтью я вспоминала все реже и реже. Не стану отрицать, чувства, что пробудила во мне та ночь, не выветрились полностью, но изредка давали о себе знать сладостным или, точнее, горько-сладким послевкусием, однако особого волнения это у меня не вызывало. Иногда ранним утром это послевкусие вдруг обострялось либо внезапно проявлялось в рабочие часы, отвлекая от очередного административного документа на мимолетные, но яркие видения восхода над Мадури или ладони Мэтью на моей груди. Но подобное случалось крайне редко. И я говорила себе, что это была лишь обычная подростковая влюбленность (тогда я еще считала себя подростком) и пора бы мне уже повзрослеть, то есть выкинуть из головы Мэтью и двигаться дальше.

Мудрое решение. Но оно нисколько не помогло, когда в пятницу вечером, ближе к концу последнего рабочего месяца, в холле отеля мой взгляд уткнулся в Мэтью — он регистрировался в «Рафаэле».

Знаете, как оно бывает: сердце то выпрыгивает из груди, то уходит в пятки, ноги ватные. Все по шаблону, и все совершенно спонтанно. Я помедлила, пытаясь успокоиться, — к счастью, Мэтью был занят, расписываясь в журнале постояльцев и показывая свой паспорт, — прежде чем подойти к нему сзади и побарабанить пальцами по его плечу.

— Мэтью? — пролепетала я.

Он повернулся ко мне лицом и расплылся в улыбке: — Калли! Я собирался тебе позвонить. Сразу, как войду в свой номер.

— Ты только что приехал?

— Приземлился днем в Шарле де Голле.

— Надолго ты сюда?

— На три ночи.

Он обнял меня, крепко обнял и поцеловал. Думаю, поцелуй был нацелен на мои губы, но я вдруг отвернулась, и поцелуй угодил мне в щеку. Полагаю, я не была уверена, что готова продолжить ровно с того места, на котором мы расстались.

Вечер у него был занят, он ужинал с матерью, а я должна была к следующему дню сделать кое-какую работу для Ици, и таким образом мы почти не виделись до субботы, когда после рабочего дня отправились ужинать в ресторан рядом с недавно открывшимся Центром Помпиду. Солнце клонилось к закату, но было тепло, и мы расположились за столиком на улице. Мэтью был чрезвычайно словоохотлив. Казалось, он изменился с нашей последней встречи в Греции — стал увереннее в себе, раскованнее, а его самооценка, и прежде не заниженная, еще немного повысилась. Его взяли в киношколу, и хотя он пока не приступил к занятиям, начинавшимся в августе, Мэтью уже строил грандиозные планы, рассказывая о фильмах, которые он снимет в грядущие годы. Моя уверенность в себе тоже подросла за последнее время, и, боюсь, к его идеям я отнеслась не очень серьезно, вопреки его ожиданиям (поведай он о своих намерениях на борту самолета, летевшего из Корфу в Актион, когда мы только познакомились, тогда я бы преисполнилась безмерного восхищения).

— Настала пора снимать фильмы о мире, в котором мы живем, о реальности, что нас окружает, — говорил он. — Не знаю, как у вас в Греции, но в Британии киноиндустрия курам на смех. Мы только и делаем, что снимаем комедии о влюбленных парочках и убогие ужастики на потребу публики. Фильм должен быть чем-то большим. Моральный долг режиссера — показать, как в зеркале, общество, в котором мы живем.

Аналогию с зеркалом он использовал не впервые. Я об этом помнила, а он, вероятно, забыл. И все же, пусть я теперь и понимала, что его теории не слишком оригинальны, пафос первооткрывателя, сквозивший в его голосе, меня растрогал. Захотелось даже потянуться через стол и поцеловать Мэтью. Но пока я удерживалась от соблазна.

— Уверена, Билли с Ици согласятся с тобой, — сказала я. — В «Федоре» говорится об очень многих важных вещах — о возрасте, о красоте, о том, как мы поклоняемся молодости и славе…

Мэтью презрительно фыркнул.

— Я читал сценарий (и снова он будто забыл, что сценарий он дочитывал, сидя в самолете рядом со мной), и, если честно, меня не пробрало. Да, написано профессионально, кто бы спорил, но то, о чем там говорится, никого больше не волнует. Все это так старо, так… допотопно. А слухи, что ходят о нем? О том, что он заставляет актеров произносить каждую реплику слово в слово, не давая им импровизировать. Не позволяя влезть в шкуру своих персонажей. Неудивительно, что все они его ненавидят.

— Не все. Где ты прочел эту лживую чушь? В какой бульварной газетенке?

— Кинематограф изменился, — заявил Мэтью. — Революция шестидесятых перетряхнула кино, как и общество в целом. Если ты не способен это принять, тогда тебе конец. Крышка.

Я не пыталась его переубедить. Просто ела свой тартар с яйцом.

На следующий день, в прекрасное солнечное воскресенье, мы сидели на травке в саду Тюильри с номером еженедельника «Парископ», прикидывая, куда бы нам пойти и на что посмотреть. Мэтью ошалело листал перечни фильмов, которые показывали в парижских кинотеатрах, не в силах поверить в несметное число и разнообразие картин. Чувствуя себя более искушенной в подобных вещах, я объяснила ему, что для Парижа это совершенно нормально, ибо Париж — город синефилов (модное словечко легко слетело с моего языка), и ни на одной стороне земного шара не найти другого такого места, где можно отсмотреть столько зарубежных фильмов либо киноклассики. Мало того, за последние недели в Париже я сумела залатать зияющие прорехи в моем представлении о творчестве Билли: хохотала без устали на «В джазе только девушки», завороженно следила за безнравственными ловкачами в «Двойной страховке», мысленно рукоплескала «Квартире», шедевру Билли и Ици, увидела, как их тандем дал осечку в комедии «Поцелуй меня, глупенький», провалившейся в прокате, и — лучше поздно, чем никогда — разобралась наконец с подтекстом «Бульвара Сансет». Мое восхищение этими фильмами не знало границ, и если бы мне пришлось отстаивать гениальность Билли, я бы разгромила моих противников в пух и прах.

В тот день, обнаружила я с разочарованием, ни одного фильма Билли Уайлдера в Париже не показывали. Куда же нам пойти и что посмотреть. Мэтью и я приняли компромиссное решение: мы сходим на два фильма — до ужина и после. Один фильм выбирает Мэтью, другой я. И мы двинули в сторону рю Жакоб на шестичасовой сеанс «Таксиста» (Выбор Мэтью.)

— О чем фильм? — спросила я, когда мы встали в очередь перед маленьким кинотеатром, состоявшую в основном из молодых людей. Рекламный слоган на афише гласил: В каждом переулке отыщется некто, мечтающий стать кем-то. Человек одинокий, никому не интересный, он отчаянно стремится доказать, что он тоже личность.

— Об отчуждении, — ответил Мэтью.

Ну, об этом я уже и сама догадалась.

— Об отчуждении и насилии. — добавил Мэтью.

— Ох, не люблю я фильмов с насилием.

— В нем показана неприглядная темная изнанка американской мечты.

— Ты уже видел этот фильм?

— Трижды. Офигенный шедевр. Идем.

Мы вошли в кинотеатр.

Два часа спустя мы изучали меню в ближайшей брассери. Я пребывала в состоянии шока.

— Тебе не понравилось? — спросил Мэтью.

— Вопрос не в том, понравилось мне или нет, — сказала я. — Конечно, это… виртуозное кино. Но у меня такое чувство, словно…

Я не находила слов. Мэтью охотно поделился своими:

— Ты чувствуешь себя эмоционально выжатой. Тебя словно избили до смерти. Твоя душа в полном раздрае. Твою веру в человечность пошатнули. Ты никогда не видела на экране такой мерзости, такого ужаса.

— Ты почти попал в точку, — сказала я.

— Вот оно! Я хочу, чтобы зритель, посмотрев любой из моих фильмов, чувствовал себя именно так.

— Что ж, ладно, но… это не совсем то, чего я жду от вечернего похода в кинотеатр.

— Калиста, кончай. Не будь такой буржуазной. Я же не на порнофильм тебя повел, как поступил «таксист» Роберт де Ниро с Сибилл Шепард.

— Нет, конечно, нет… закажу-ка я утку конфи.

— Послушай, когда ты смотришь фильм вроде этого, разве тебе не приходит в голову, насколько глупо и бессмысленно снимать кино вроде «Федоры» в нынешнем веке и в нынешних условиях?

— Но Билли из другой эпохи и из другого поколения.

— Ну а теперь иное поколение перехватывает инициативу. Мое. Наше.

Подавшись вперед, он сжал мои руки. Я вздрогнула, меня будто током пронзило. Мэтью был весьма убедителен, но я более не желала поддерживать этот разговор. И мне начинало мерещиться, что родилась я в не очень подходящее для себя время.