Джонатан Коу – Мистер Уайлдер и я (страница 41)

Я уже входила через вращающуюся дверь парадного подъезда отеля, когда некто, выходивший через ту же дверь, едва не сбил меня с ног. Это был Билли.

— Прошу прощения, — сказал он.

— Не стоит извиняться, — ответила я, — это моя вина. Не вижу, куда иду.

— Ну, раз уж вы сами об этом заговорили, — сказал Билли, приглядываясь ко мне повнимательнее, — вы действительно кажетесь слегка рассеянной. С вами все в порядке?

— Все нормально, — заверила я. — Со мной все хорошо.

— Не упустили случая прогуляться под ласковым парижским солнцем?

— Да, я побывала в… Люксембургском саду, — соврала я.

— Хорошо. Очень хорошо. Я и сам вознамерился немного прогуляться.

— Желаю вам приятно провести время.

— Знаете, как-то смешно получается… — Билли оперся на трость, уходить он явно не спешил. — Это наш последний день в Париже, и всего лишь позавчера я говорил мистеру Даймонду, моему другу, как вам известно, что последние несколько недель были самыми ужасными за весь съемочный период.

— Ужасными?

— Именно. Потому что Париж — один из моих любимейших городов, но на этот раз я совсем не видел города, только работал, и больше ничего, и знаете, я чувствую себя кем-то вроде пианиста в борделе — все вокруг трахаются и отлично проводят время, а я вынужден непрерывно молотить по клавишам, ведь без музыки же нельзя. — Кажется, только в этот момент он сообразил, с кем разговаривает. — О, простите, не слишком приличное сравнение для ушей юной леди. Уверен, вы никогда не видели борделя изнутри. Однако вы же играли на пианино на нашей вечеринке в Греции, как мне рассказывали, и, наверное, понимаете, что я имею в виду.

— Наверное, — ответила я, не зная, что еще сказать.

— Как бы то ни было, вечером мне предстоит съемка, так что если хочу прогуляться, мне пора…

— Конечно.

Он спустился на одну ступеньку, но вдруг остановился, словно ему что-то пришло в голову, обернулся ко мне и сказал:

— Вы бы не согласились составить мне компанию? Чем черт не шутит, а вдруг мы забредем в бар и у нас хватит времени на коктейль до начала работы. А я терпеть не могу выпивать в одиночку.

Решил ли он меня развеселить, поскольку видел, что я в подавленном состоянии, либо он действительно нуждался во мне как в спутнице, я не могла понять и до сих пор не понимаю. В любом случае я была благодарна за приглашение, и мы зашагали на другую сторону улицы. Двигался Билли на удивление легко — впрочем, я и раньше подозревала, что трость служит ему чем-то вроде театрального реквизита, не более того.

Билли определенно знал, куда он направляется, однако парижские улицы, по которым мы шли, были далеко не самыми живописными либо способными чем-нибудь удивить. Сперва мы попали в деловой район, затем в жилой, но там и там дома и офисы были одинаково никакими. Верно, в августе Париж пустеет и затихает, но в этих районах отсутствие автомобилей и людей в предвечернее время выглядело все более жутковатым по мере того, как удлинялись тени, погружая безлюдные закоулки в угрюмые сумерки.

— Мы двигаемся к бару, поверьте, — объяснил Билли, — но я веду вас окольным путем. Не волнуйтесь, на то у меня есть причина. Метода в моем безумии. И вот она, полюбуйтесь.

Коснувшись ладонью моего предплечья, он замер на месте перед высоким зданием в семь или даже в восемь этажей, ничем не примечательным с виду многоквартирным домом. Я покосилась на Билли — он не отрывал глаз от окна на третьем этаже.

— Раньше здесь была гостиница, — сказал он.

— «Ансония»?

— Совершенно верно. А в той комнате, — он указал тростью на окно, — я прожил целый год. Я жил там с женщиной, моей тогдашней подругой.

— С Геллой, — подхватила я.

Он удивленно взглянул на меня:

— А вы откуда знаете? Имя моей девушки и название гостиницы?

— Вы же сами нам рассказывали, — ответила я. — Помните? В ресторане в Мюнхене.

— Вы там были в тот вечер? — спросил Билли.

Я была разочарована, но не поражена открытием, что мое присутствие в зале для особых гостей осталось им не замеченным.

— Да, — подтвердила я.

Он опять уставился на окно.

— Сорок четыре года тому назад, — продолжил Билли. — Это был очень тяжелый год для нас обоих. Молодой паре трудно, пережив такой год, сохранить отношения. То есть не разбежаться, но остаться… парой.

— Она все еще живет в Париже? — спросила я.

— Не знаю. И рад сообщить, что меня это больше не интересует. Что прошло, то прошло.

— Наверное, вы правы.

— Боюсь, вряд ли вы поймете. Вы слишком молоды. А когда становишься старше, твои надежды истощаются, а сожаления множатся. И тут главное — дать им отпор. Не позволить сожалениям взять над тобой верх. Так ведь?

Я кивнула, не будучи уверенной, что мое мнение что-либо для него значит.

— Вперед, за углом, на той широкой улице, полно баров.

Мы снова тронулись в путь. Я бросила последний, прощальный, взгляд на бывшую гостиницу «Ансония» — в 1930-х перевалочный пункт для беженцев-интеллектуалов из Германии. Билли не обернулся.

— Прежде здесь была брассери, — сказал он, — под названием «Страсбург», но давным-давно исчезла. Во время войны, надо полагать. Не пережила оккупации. Неважно, сойдет любое другое место. К счастью, погода настолько хороша, что мы сможем посидеть на улице.

Уселись мы в заведении скорее туристическом, на оживленной, заполненной машинами улице, что вела к Триумфальной арке, высившейся всего в нескольких сотнях ярдов от нас. Билли заказал мартини с водкой, и я не раздумывая последовала его примеру.

— Итак, — он поднял бокал. — ваше здоровье. Чин-чин.

— И ваше, — ответила я, поднимая свой бокал.

Сделав глоток, Билли коротко выдохнул от удовольствия.

— Надо же, мы почти закончили, — сказал он. — Кто бы мог подумать? На каждой картине у меня мелькает мысль, что мы с ней никогда не разделаемся. А уж с этой тем более…

— У меня никогда не возникало сомнений. Ни на минуту.

— Правда? В последнее время бывали ситуации, когда я бы не отказался услышать от вас эти слова, и я не преувеличиваю. Как я сказал на днях мистеру Даймонду: «За то время, что мы потратили на этот фильм, я мог бы снять три паршивенькие картины».

— Но сейчас вы же снимаете не паршивенькую картину, — вставила я.

— Беда в том, — продолжил Билли, пропустив мимо ушей мое замечание, — что радоваться пока рано. «Рано радуешься, Бакстер» — одна из реплик, придуманных мистером Даймондом для «Квартиры». Теперь нужно свести материал в единое целое, и интуиция мне подсказывает, это будет нелегко. Очень нелегко. — Он снова отхлебнул мартини. — Но надо сохранять оптимизм, да? Мы проделали долгий путь. И мы обязаны дойти до конца.

— Не думала, что вы оптимист. Я думала, вы реалист.

— В обычной жизни я реалист. Но когда дело доходит до работы над картиной, я оптимист. А иначе нельзя, иначе ваш сценарий не продвинется ни на строчку, понимаете? Когда картина — любая — отснята и смонтирована, это представляется своего рода чудом. Разумеется, теперь работать сложнее, чем прежде. И никогда еще не было так сложно, как с этим фильмом. Теперь на картину уходит год — три месяца на сценарий и девять месяцев на то, чтобы превратить сценарий в фильм. За это время картина из тебя все соки выжмет.

— Вчера я посмотрела два фильма, — сказала я и пояснила, какие именно. Когда я упомянула Любича, Билли просиял почти как ребенок, получивший вожделенный подарок.

— «Магазинчик за углом» — безусловно, очень хорошая картина. Одна из лучших. В ней замучаешься искать изъяны. Прекрасный сценарий мистера Рафаэльсона. Идеальный сценарий. Вам понравился этот фильм?

— Невероятно понравился. «Таксист»… меньше.

— Да-а, видел я «Таксиста». Мистер Скорсезе очень серьезный парень, талантливый парень. Один из юнцов бородатых, как мы с Ици их называем. Во многих отношениях это выдающийся фильм. Хотя и с перебором. Слишком жестко — для меня. Слишком гнетуще. Но что поделаешь, такова нынешняя мода в кинематографе. Твой фильм признают серьезным лишь в том случае, если зрители выходят из кинотеатра с подспудным желанием руки на себя наложить. И это не чисто американское поветрие, на самом деле у европейцев дела еще хуже. Этот немецкий паренек, Фассбиндер; говорят, он собирается снимать на баварской киностудии свой новый фильм «Отчаяние». Я не шучу — таково название картины. Вроде бы это экранизация романа Набокова или кого-то еще из той же породы писателей. И что-то подсказывает мне, комедии нам ждать не приходится. Давайте-ка представим себе, чего нам, собственно, ждать. Фильм выпустят в прокат через год или два, и вот какая сцена вырисовывается в моем воображении. Квартира обычной семьи в Дюссельдорфе. Муж измотанный, усталый приходит домой и обнаруживает письмо из налоговой. Он задолжал 1000 марок, и либо он их выплатит, либо его посадят в тюрьму. Жена сообщает ему: «Знаешь, я полюбила дантиста и ухожу от тебя». Сына арестовали за то, что он участвует в подпольной деятельности. Дочка залетела и вдобавок подцепила сифилис. И тут к ним является некий доброхот и говорит: «Я в курсе, что сегодня у вас очень плохой день, но давайте развеемся. Пойдемте в кино на фильм Фассбиндера „Отчаяние“».

Я хохотала и не могла остановиться, и Билли не удержался от улыбки, ему было всегда приятно, когда людям нравились его шутки.

— Видите, такого просто не может быть, верно? — продолжил он. — Не за этим люди ходят в кино. Да, конечно, фильм, над которым я сейчас работаю, один из наиболее серьезных в моем послужном списке — и я хочу, чтобы эта картина получилась серьезной и печальной, — но это не значит, что мне хочется, чтобы публика выходила из кинотеатра с таким чувством, будто ее на протяжении двух часов окунали головой в унитаз, понимаете? Печаль нужно сдабривать чем-то еще, чуть более изящным, чуть более красивым. Жизнь безобразна. Мы все это знаем. И не из кино. Не затем мы ходим в кинотеатр, чтобы нас опять ткнули носом в этот прискорбный факт. Мы ходим в кино затем, чтобы наша жизнь вдруг заискрилась, и неважно, что высечет эту искру — забавный сюжет, остроумные шутки или… просто красивые наряды и пригожие актеры, — важна только искра, которой в повседневности нам так недостает. Щепотка жизнелюбия никому не помешает.