Джонатан Келлерман – Выживает сильнейший (страница 75)

— Было бы лучше, если бы уверенности мне недоставало, Эндрю?

— Отчего же. Я бы сказал, что вы, очевидно, наделены многими достоинствами.

Хватка усилилась, в кожу впились ее ногти.

— Я?

— Интеллектуальными и физическими в равной мере.

Кисть расслабилась, палец ее легкими круговыми движениями начал поглаживать ложбинку на моей ладони. Не очень приятное ощущение, однако я не сопротивлялся.

Внезапно Зина убрала руку.

— Видимо, это больше по вашей части. Я имею в виду чувство собственного достоинства. На протяжении всего детства родители уверяли меня в моей одаренности.

— Добрая родительская поддержка.

— Я ни слова не сказала о их доброте. Но на похвалы не скупились. — В голосе ее прозвучала металлическая нота. Радужная оболочка глаз в полумраке казалась серой. — Родителями, собственно говоря, они были отличными. Умные, образованные люди, которые научили меня здраво мыслить. А ваши?

— Хотелось бы мне сказать то же самое. — Я покачал головой.

— Изнуряли своей любовью и опекой?

— Вовсе нет, но я не смог бы назвать их отличными.

— Бедняжка. Ваша мамочка вас не баловала — поэтому-то вы и избрали психологию?

— Может быть.

— Всего лишь? То есть вы и сами не знаете?

— Я не слишком силен в самоанализе.

— А мне казалось, в этом ваша суть.

— Суть в том, — пояснил Эндрю, — чтобы понять свихнувшийся мир, в котором мы живем. Это дает возможность делать в нем то, что желаешь. Не хочу заниматься самокопанием, предпочитаю лезть в чужие головы, не вступая в собственное дерьмо. Скажете — непоследовательно? Пусть так.

— Грубо, грубо, cher Э. Складывается впечатление, что вы ищете конфликтов. Если что-то дается вам без труда, вы теряете интерес, не правда ли?

Я промолчал.

— Правда? — Зина чувствительно подтолкнула меня локтем.

— Как уже было замечено, самоанализ раздражает, Зет. Что вы посоветуете заказать? — Я взял в руки меню.

Похоже, ей надоело играть — на мгновение лицо стало злым. Но Зина тут же овладела собой и улыбнулась.

— Ну, — весело проговорила она, — я бы предпочла палтуса.

— А он не окажется похожим на кашу?

— В таком случае я размажу ее по их рожам.

Рыба была приготовлена великолепно.

С кислой улыбкой мэтр поставил перед нами тарелки и опасливо наблюдал за тем, как попробовал я, как за мной положила в рот кусочек и Зина. Я удовлетворенно кивнул, она продолжала есть. Официант с облегчением повернулся спиной к столику.

Зина аккуратно разделала рыбу, убедилась в полном отсутствии костей и принялась методично, без единой паузы, уничтожать ее. Когда с этим было покончено, она переключилась на гарнир, и к тому времени, как я почувствовал, что уже сыт, на ее тарелке не осталось даже веточки петрушки.

— Еще одно достоинство, — заметил я.

— Вы принадлежите к числу мужчин, считающих, что женщина вообще не должна есть?

— Боже упаси.

— Тем лучше. Я люблю есть. — Зина откинулась на спинку кресла и вытерла губы. — Здесь, — она похлопала себя по плоскому животу, — не откладывается ни грамма. — Я сжигаю калории. Избыток энергии.

— Вы могли бы прекрасно заводить аудиторию.

Зубы ее сверкнули в улыбке.

— Я была замечательным заводилой.

Зина принялась раскачиваться в стороны, ритмично, в такт воображаемому барабану, потрясая сжатыми в кулаки и выброшенными над головой руками. Сидя в кабинке, она не привлекала внимания других посетителей.

— Тра-ра-ра! Бум-бум-бум! Эй, вы там! Вас сварили, что ли? Тогда вон отсюда! А ты — на сцене? Думаешь, ты гении? Думаешь, звезда? Так мы докажем тебе, что нет!

Она медленно опустила воздетые к потолку руки.

— Браво, — сказал я. — Вспомнили родной колледж?

— А что же еще? Хорошая школа жестокости. Вокруг в основном бледные посредственности, зато в мое время можно уже было без опаски дать под зад какому-нибудь недоумку.

— Не думал, что все так упростится.

— Упростилось, упростилось. Все стандарты летят к чертям. Вот вам и наклонная плоскость. Мы возвращаемся в средневековье, Эндрю, и единственным преимуществом этого является лишь вновь зарождающаяся аристократия.

— Что за аристократия?

— Интеллектуальная.

Я принял задумчивый вид.

Подозвав щелчком пальцев мальчика, с напитками, Зина заказала коктейль и принялась медленно поглощать его через соломинку.

— Вечно неизменным остается одно: большинство обречены на то, чтобы быть слугами. Слуги, Эндрю, всегда считают, что им не хватает свободы, но распорядиться ею они не в состоянии. Слугам требуется жесткая структура и готовые решения, им нужен хозяин, который научит их вытирать задницу.

— Насколько велико это большинство?

— К нему принадлежат по крайней мере девяносто девять процентов.

— А один оставшийся ими управляет.

— Вы не согласны?

— Это зависит от того, к какой группе отношусь я сам.

— У вас есть сомнения в собственных возможностях? — Зина рассмеялась.

Эндрю опять погрузился в раздумье.

— Нет. Пожалуй, я соглашусь с вашей оценкой. В целом. Общество деградирует на глазах. Я просто не пытался углубиться в подсчеты.

— Мне казалось, что вы, психологи, только ими и занимаетесь.

— Не забывайте про ВКД — все, кроме догматизма.

Она легонько коснулась моей руки, затем поправила черный локон.

— Один процент — дань великодушию. На самом же деле способностью к выбору и принятию решений обладает всего полпроцента.

Подошедший мэтр осведомился, не хотим ли мы заказать что-нибудь еще.

Отмахнувшись от него, как от мухи, Зина продолжала:

— Может быть, даже треть. Но и среди них тоже окажутся не совсем готовые к своей миссии. Потому что им недостает убежденности. Мне известны люди, которых принято считать гениями и которые в жизни представляют из себя бесхребетных моллюсков.

— Неужели подобное бывает?