Джонатан Келлерман – Выживает сильнейший (страница 74)

— Копов не видно, Эндрю. Разворачивайтесь прямо здесь и выезжайте на Сансет, там свернете к югу.

Приказы. Сухой, твердый голос, ни одной музыкальной ноты. Отвернув голову, Зина смотрела в открытое окно машины.

Пока я трогался с места и разворачивался, она не произнесла больше ни слова.

Мы успели отъехать на квартал, когда пальцы ее железной хваткой вцепились в мой пах.

Глава 47

Ладонь Зины дважды резко сжалась, а затем рука как ни в чем ни бывало поправила разметавшиеся по лицу волосы. Высунув голову и глядя в зеркало заднего вида, она подновила помаду на губах.

Где сейчас может быть Майло?

Она снова взялась за приемник. На всякий случай я приготовился к новым неожиданностям. Но нет, Зина откинулась на спинку, сложила руки на коленях и, довольная собой, повернулась ко мне.

— Ха, вот это и называется схватить гусака за шею.

— Многообещающее начало.

— Но-но, не обольщайтесь, Э. Десмонд. Я имею право глазеть на витрины, не делая покупок.

— Не сомневаюсь. Поглазеете и вернетесь домой.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы очень разборчивая женщина. Во всяком случае, таково мое мнение.

— На чем же оно основано?

— Ни на чем. Догадка.

Она покрутила носком туфли.

— Это становится интересным. Поверните направо.

Остаток пути мы проделали молча. Зина смотрела в окно, иногда высовываясь, чтобы подставить голову ветру. Я поправил зеркало и, воспользовавшись случаем, бросил взгляд на машины позади нас.

Их были десятки — никакой возможности узнать, в которой может сидеть за рулем Майло.

— Вон туда, — скомандовала Зина и, потянувшись, выгнула спину так, что под нейлоновой блузкой рельефно проступили острые соски ее грудей.

В магазине такого не было. Она что, сняла лифчик?

Становилось понятным, как она смогла увести Малькольма Понсико от Салли Брэнч.

— Стоп. Прибыли.

Ресторан, стилизованный под приличных размеров загородный дом, расположенный на просторном участке земли, никак не соответствовал своему названию[12]. Еще один уголок старого Лос-Анджелеса. Стоянка почти пуста, зато автомобили на ней были самых дорогих марок. У входа переминались с ноги на ногу двое одетых в красные ливреи швейцаров. Один из них подбежал к нам, чтобы открыть Зине дверцу. На «карманн-гиа» он смотрел при этом так, будто боялся подхватить от машины заразу — желтуху, например.

Полутемный зал был освещен лишь двумя потоками света, падавшего из застекленных проемов в потолке. Столики и балки перекрытий из старого дуба, небольшие уютные кабинки, обитые кожей, картины импрессионистов, тележки с десертом, на которых возвышались настоящие скульптурные группы из пирожных и фруктов. Внезапно я вспомнил, что уже бывал здесь однажды — пятнадцать лет назад меня пригласил сюда главный врач клиники. Его кругленький счет в банке лучше всяких слов объяснял, почему хирургия — профессия героическая, а психология является всего лишь забавой. Спорить со своим начальником мне не хотелось, поскольку наши прекрасные спутницы никак не горели желанием послушать о скальпелях и особенностях сокращения мышц.

В центре зала стояли трое затянутых во фраки и встревоженных нашим появлением французов. Взгляды, которые они бросали на Зину, говорили о том, что ее здесь знают. Обойдя меня на шаг, она холодно бросила:

— Два.

Самый старый и лысый из троицы напряженно склонил голову.

— Мадемуазель.

Подхватив пару кожаных альбомов, оказавшихся на поверку меню, он поспешно устремился за Зиной, направившейся к кабинке в углу.

Обычное место свиданий?

С тем же окаменевшим лицом мэтр наблюдал, как Зина разворачивала салфетку. Его испуганный, настороженный взгляд я почувствовал и на себе.

— Приятного аппетита.

— Седло барашка сегодня есть?

— Нет, мадемуазель, к сожа…

— А вообще что-нибудь приличное?

В глазах официанта мелькнула такая боль, что впору было предложить ему таблетку анестетика.

— Что вы заказывали в последний раз, мадемуазель?

— Палтуса, но он походил на кашу.

— Кашу?

— Кашу. Рыхлый, вялый и безвкусный. Ему не хватало пары минут на сковороде. Мне пришлось самой проследить за этим.

Мэтр потянул в стороны концы галстука-бабочки — ни дать ни взять попытка покончить с собой от отчаяния.

— Хорошо. Я предупрежу шефа.

Зина улыбнулась.

— Две воды со льдом и лимоном, пока мы определимся, а еще принесите бутылку приличного белого вина.

— Приличного… — пробормотал француз.

— Калифорнийского, — уточнила Зина. — Шардонне, и чтобы год тоже был приличным.

— Французы такие надутые индюки, — заметила она, когда мэтр отошел от нашего столика. — Я могу мириться с чванливыми рожами, но ведь они давно стали интеллектуальными банкротами, вот что делает их патетику такой невыносимой. Вечно носятся со своей издыхающей культурой и насморочным языком, отказываясь с патологическим упрямством признать, что на нем уже никто не говорит, что он стал лингвистическим пережитком.

— Что вы хотите этим сказать?

Она хмыкнула.

— Пережитком, потому что в нем слишком мало слов?

— Ну, для того чтобы заказать утку под маринадом, слов вполне хватит, однако для более серьезных вещей их просто нет. Возьмите современную науку — когда в последний раз программное обеспечение было создано на французском?

— И все же это прекрасный язык.

Зина рассмеялась. Мальчик-мексиканец принес нам воду.

— Шеф, — с пренебрежением сказала она. — Какой-нибудь коротышка даже без зеленой карты[13].

Сидя напротив в кабинке, я ощущал аромат ее духов, легких и старомодных. Французских, наверное. Лизнув указательный палец, Зина провела на запотевшем стекле высокого стакана вертикальную линию. Затем другую. Перечеркнула их двумя горизонталями, превратив в поле для игры в крестики-нолики, и стерла ладонью.

— Вот видите, у меня тоже бывают дни, когда я становлюсь то Свифтом, то Папой.

— Естественно, как и каждый из нас.

— Нет, только если вам повезет.

Я улыбнулся.

— Что такое?

— Вы достаточно уверены в себе.

— Это плохо? — Она вновь, как и в машине, выгнула спину.

Не дожидаясь моего ответа, Зина положила руку на мое запястье. Тонкие хрупкие пальцы с неожиданно мягкими подушечками. Горячие — как у охваченного жаром или приливом энергии ребенка.