Джонатан Келлерман – Голем в Голливуде (страница 86)
В ней сгустилась древняя ярость.
Наконец человек, довольный результатом, выпрямился и воротником рубашки промокнул взмокший загривок. Хотел уйти, но врезался в нее, стоявшую стеной посреди проулка, и придушенно вскрикнул, распластавшись по ней, точно узорчатая жилка в мраморе.
Она подождала, неподвижная, как каменный столб.
Человек выпучился на нее, потом оглянулся на мусорную кучу, будто надеясь, что труп исчез. Но маленькая рука торчала из мусора.
Эй, найдите меня.
Уж он постарался.
– Меня заставили, – сказал человек.
Она ему верила. Он не настоящий злодей. Слишком слабая аура.
Конечно, она не могла спросить.
Конечно, он бросился бежать.
Руки ее сомкнулись на его мягком животе. Она поднесла его к лицу – так близко, что они чуть не стукнулись носами, – и сжала пальцы, выдавливая из него кровь. Человек сблевал и засипел, точно сломанные мехи; ноги его растопырились, руки вздулись, словно брюхо хворого зверя, лицо побагровело, и на лбу белым зигзагом взбух шрам, который породил водопад образов, извергавшийся снизу вверх:
полоса раскаленного песка, убегающая вдаль
порыв бесноватого ветра
башня город мальчик пес
И еще быстрее:
долина земля лед сад
Человек уже посинел, шея его раздулась, став толще головы, в выпученных глазах тысячами расцветающих маков лопались кровеносные сосуды. Он плакал кровью. Кровь текла из ушей и ноздрей. Дымился живот, обуглившийся в хватке ее пальцев.
В жилах ее кипел восторженный гнев.
Губы ее разошлись трещиной.
Она улыбнулась.
Потом улыбка ее стала шире, напоследок она еще разок лениво стиснула пальцы и, надвое разорвав человека, бросила запечатанные, как бурдюк, половинки в мусорную кучу.
Аура исчезла, а вместе с ней и мелькание картин в ее сознании.
Она вновь сдавила разорванный труп, тщетно пытаясь раздуть огонь живительной ненависти.
Слишком поздно. Человек мертв, она лишь распотрошила мертвеца, измарала руки в его требухе.
Завернув оба трупа в накидку, она пошла к реке. Ребенка похоронила на берегу и мысленно прочла над ним поминальную молитву, подслушанную у ребе. Останки убийцы швырнула в реку. Половинки вынырнули и поплыли по течению, а она осталась в одиночестве размышлять об истине, равно пронзительной и смутной, радостной и ужасной.
На один блистательный миг она приблизилась к откровению, и ее настоящее имя готово было сорваться с бесполезного языка.
На одно мгновенье она стала прекрасной, нужной, естественной.
В ту секунду она была собой, настоящей, всегдашней.
Спасительницей.
Убийцей.
Это было почти ровно год назад.
Сейчас она стоит в дверях мясной лавки Петшека, ее заинтересовала бесполая фигура в капюшоне, которая со свертком под мышкой опасливо поспешает по Лангегассе.
Немного выждав, она пускается вдогонку.
Слежка в гетто требует искусности. Здесь из ниоткуда возникают проулки. Ныряют лестницы. Отвлекают тупики. Она перешагивает через тележки с заплесневелым картофелем. Надвигающаяся гроза ерничает – награждает ее аплодисментами, громыхая кровельным железом. Обитатели гетто давно к ней привыкли, даже полюбили, а вот домашнее зверье паникой возвещает ее приближение. Она еще не показалась из-за угла, а в стойлах лошади уже ржут и бьют копытами, куры закатывают истерику, собаки воют, а кошки и крысы пускаются в бега, временно забыв о вражде.
Они ее чуют. Они ее знают.
Неизвестная фигура шагает резво и не задумываясь сворачивает в проулки. Кто-нибудь местный? Не в такую погоду. Не в полночь. Ради общественной безопасности ребе повелел: с наступлением темноты всем, кроме синагогального сторожа, лекаря и Янкеля, сидеть по домам. Вихс только что прошел к себе на квартиру. И это не лекарь. Лекарь не расстается с саквояжем и носит колокольчик на шее, дабы уведомить ее о своем приближении.
Еврейский наряд фигуры еще ни о чем не говорит.
Прошлогодний душегуб тоже был одет как еврей.
По Цигенгассе, через Большую торговую площадь, к реке.
Снова кто-то желает избавиться от постыдной тайны?
Сверток-то размером с детское тельце.
Или, скажем, с хлебную буханку – кому-то вздумалось первым очистить кладовую к Песаху.
Середь ночи?
Фигура сворачивает на широкую Рабинергассе, приходится немного отстать. Через полминуты она выходит из-за угла, но фигура исчезла.
Она идет по следам, еле видимым в проливном дожде. Следы загибают к Староновой и перед входом превращаются в грязные потеки на камне: незнакомец вытер ноги.
Дверь в синагогу закрыта, замок не взломан, хотя с ним справится любой опытный вор. Прежде, до Янкеля, дом собраний не знал покоя от разбойной чумы. Вандалы глумились над свитками Торы, крали и портили синагогальную утварь.
Она дергает дверь.
Не заперто.
Ключ есть только у ребе и сторожа, но оба давно почивают. По крайней мере, должны бы. Может, ребе захотел на часок-другой уединиться? Нет. Фигура гораздо ниже ростом. И потом, ребе не нарушит собственный указ. Он – пример другим.
Она встряхивает мокрую накидку и входит в синагогу.
Внутри идеальный порядок, ни соринки, ни пылинки – Вихс расстарался. Песах, учит ребе, праздник очищения и возрождения. Перед Песахом каждый ремесленник заглянул в синагогу, и теперь всё, что нужно, подпилено, отшлифовано, надраено. Проверено, нет ли мышей в Ковчеге, выстиран закоптившийся занавес. Перел лично подновила покрывало бимы, добавив цветочные узоры в вышивку.
У Песаха есть и другая особенность. В эту пору ненавистники мстят евреям за вымышленные преступления.
Она прислушивается к бушующей грозе.
Каменные стены теплятся светом нер тамида, на всю ночь заправленного маслом.
Однако: в оконцах на женскую половину пульсирует серость.
Мерзкая, будоражащая.
Знакомый цвет.
Присев, она заглядывает в оконце. Свет сочится в щель под дверью в восточной стене комнаты. Глупо, но прежде она этой двери не замечала и не знает, что за ней, хотя трижды в день посещает службы – стоит столбом в специально изготовленных тфилин (писец Иоси жаловался ребе, что истратил целый опоек), однако на женскую половину никогда не заходит.
С какой стати? Она же мужчина. Ей самое место среди мужиков.
Если б они знали, кто она на самом деле…
Слышен отдаленный шорох, перемежаемый буханьем, – словно колымага подпрыгивает на разъезженной мостовой.
Свет пульсирует шуму в такт.
Коридором она проходит на женскую половину и останавливается, разглядывая свечение. Каждый новый световой всплеск ярче, а каждое угасание темнее предыдущего. Теперь видно, что свет скорее серебристый, нежели серый, – холодный, мертвенный, красивый.