Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 95)

— Тогда почему вы охотились за ее компьютерными дисками? — продолжал я.

— Потому что Эшмор интересовался ими. Когда мы начали расшифровывать его файлы, всплыло и ее имя.

— В каком контексте?

— Он сделал кодированное примечание: «серьезно обратить на нее внимание». Обозначил ее как «негативное число» — это его термин, означающий что-либо подозрительное. Но к тому времени она уже была мертва.

— Что еще он говорил о ней?

— Это пока все, что мы расшифровали. Он ко всему применил сложные коды. На дешифровку требуется время.

— Он ведь был вашим мальчиком, — прищурился я. — Разве он не оставил вам ключи?

— Лишь некоторые.

Гнев сузил его круглые глаза.

— Поэтому вы украли диски?

— Не украл, а присвоил. Они были моими. Она составила их, работая у Эшмора, а Эшмор работал на меня, поэтому по закону они являются моей собственностью.

Последние слова он буквально выпалил. Чувство собственности ребенка, получившего новую игрушку.

— Для вас все дело заключается не только в работе, верно? — спросил я.

Он окинул взглядом комнату, затем обернулся ко мне:

— Именно в работе. Так случилось, что я просто люблю свою работу.

— Значит, вы не имеете понятия, почему убили Херберт?

Он пожал плечами:

— Полиция говорит, что это было убийство на почве секса.

— И вы думаете, что это так?

— Я не полицейский.

— Нет? — сказал я. — Готов поспорить, что вы были полицейским до того, как вернулись к учебе. До того, как научились говорить, словно профессор из бизнес-колледжа.

Он еще раз окинул комнату взглядом, быстрым и острым, как выкидной нож.

— Что это, бесплатный психоанализ?

— Ваша специальность — деловое администрирование, — продолжал я, — или, может быть, экономика.

— Я скромный государственный служащий, доктор. Ваши налоги оплачивают мою зарплату.

— Скромный государственный служащий с фальшивыми именами и с субсидией более миллиона долларов на несуществующую научную работу, — усмехнулся я. — Вы Зимберг, не так ли? Но это, возможно, тоже не ваше настоящее имя. Что означает инициал «Б» на записке Стефани, оставленной в ее блокноте?

Хененгард уставился на меня, поднялся с кресла, прошелся по комнате. Прикоснулся к раме картины.

Волосы у него на макушке уже начали редеть.

— Четыре с половиной года, — продолжал я, — вы отказывались от многого, чтобы поймать Чака Джонса.

Хененгард не ответил, но его шея напряглась.

— Какое участие во всем этом принимает Стефани? — спросил я. — Кроме искренней любви.

Он повернулся и взглянул на меня, его лицо вновь вспыхнуло. На сей раз не от гнева — от смущения. Подросток, застигнутый обнимающимся с подружкой.

— Почему бы вам не спросить у нее самой? — мягко проговорил он.

Она сидела в темном «бьюике-регаль», стоящем у моей подъездной дороги сразу же за живой изгородью, укрытая от взглядов с террасы. Внутри машины бегал точечный луч, похожий на попавшегося светлячка.

Фонарик с тонким лучом. Стефани сидела на переднем сиденье справа от руля и читала. Стекло с ее стороны было опущено. На шее женщины блестело золотое колье, в котором отражался свет звезд; от нее пахло духами.

— Добрый вечер, — сказал я.

Она подняла голову, закрыла книгу, распахнула дверцу машины, фонарик погас, его сменил верхний свет в салоне, ярко осветив Стефани, как будто она была солисткой на сцене. Платье короче, чем обычно. Я подумал: серьезное свидание. Ее пейджер лежал на приборной доске.

Стефани подвинулась на водительское сиденье. Я сел на ее место. Винил был еще теплым.

Когда в машине снова стало темно, Стефани проговорила:

— Прости, что не рассказала тебе, но ему необходима секретность.

— Как ты зовешь его — Прес или Вэлли?

Она закусила губу:

— Билл.

— Это от Уолтера Уильяма?

Она нахмурилась:

— Такое у него уменьшительное имя. Друзья так его называют.

— Он мне этого не говорил. Думаю, что не отношусь к разряду его друзей.

Она взглянула на ветровое стекло и взялась за руль.

— Послушай, я знаю, что немного запутала тебя, но это очень личное. Что я делаю в своей частной жизни, на самом деле не касается тебя, правда?

— Немного запутала? Мистер Привидение — твой любовник. Что еще ты мне не рассказала?

— Я рассказала все — все, что имеет отношение к делу.

— Так ли? Он говорит, что может помочь Кэсси. Тогда почему ты не заставила его взяться за дело раньше?

Стефани положила руки на руль.

— О черт. — Спустя некоторое, время она произнесла: — Все очень сложно.

— Уверен, что так.

— Послушай, — почти прокричала она. — Я сказала тебе, что он похож на привидение потому, что это тот имидж, который он хочет создать, понятно? Важно, чтобы он выглядел как «плохой парень» — это помогает ему делать свою работу. А то, что он делает, действительно важно, Алекс. Так же важно, как медицина. Он давно работает над этим.

— Четыре с половиной года, — подтвердил я. — Уже наслышан по поводу благородного поиска. Назначение тебя на пост главы отделения тоже составляет часть вашего плана?

Стефани повернулась и посмотрела мне в лицо.

— Нет нужды отвечать. Я заслужила это повышение. Рита просто динозавр, Господи, прости. Она уже многие годы держится только за счет своей репутации. Вот тебе одна история: пару месяцев назад мы делали обход в пятом восточном отделении. Кто-то на посту медсестер съел гамбургер из «Макдональдса» и оставил коробку на столе — знаешь, одну из тех коробок из стиропласта, в которых гамбургеры отпускают на вынос. С выдавленными арками. Рита поднимает коробку и спрашивает, что это такое. Все подумали, она шутит. Но потом поняли — нет. «Макдональдс», Алекс. Вот насколько она далека от реального мира. Как может она работать с такой смесью пациентов, как у нас?

— Какое это имеет отношение к Кэсси?

Стефани прижала книгу к груди, как щит. Привыкнув к темноте, я смог прочесть название: «Чрезвычайные случаи в педиатрии».

— Легкое чтиво, — сострил я. — Или подготовка к карьере?

— Да провались ты! — Она схватилась за дверную ручку. Но отпустила. Откинулась на сиденье. — Безусловно, если бы я стала заведующей отделением, это помогло бы ему — чем больше его друзей будет окружать Джонса и компанию, тем будет больше шансов собрать полную информацию, чтобы прижать мошенников. Чем же это плохо? Если он не доберется до них, то вскоре больница вообще перестанет существовать.

— Друзей? — переспросил я. — А ты уверена, что он знает, что это такое? Лоренс Эшмор тоже работал на него, но твой Билл не очень-то дружески отзывается о нем.

— Эшмор был дрянью — противный маленький ублюдок.