Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 61)
— Видите, я получил новый пропуск, — заметил я. — Яркий и блестящий, с цветной фотографией. А теперь не будете ли вы так любезны убраться с моей дороги, чтобы я мог пойти и заняться своими делами.
Он пару раз взглянул то на пропуск, то на мое лицо, сравнивая меня с фотографией. Наконец, отойдя в сторону, проговорил:
— Эта палата закрыта.
— Да, я вижу. До каких пор?
— Пока не откроют.
Я прошел мимо него и направился к тиковой двери.
— Вы ищете что-нибудь конкретное?
Я остановился и обернулся. Одна его рука лежала на кобуре, а другая сжимала дубинку.
Подавив желание рявкнуть: «Ну, стреляй, парень», я объяснил:
— Пришел навестить пациентку. Она лежала в этой палате.
В общем отделении я воспользовался телефоном, чтобы позвонить в пункт приема и выписки пациентов и получил подтверждение, что Кэсси была выписана час назад. По лестнице спустился на первый этаж и в автомате купил водянистую кока-колу. Со стаканчиком в руке я направился в вестибюль и там чуть не столкнулся с Джорджем Пламбом и Чарльзом Джонсом-вторым. Они шли очень быстро, так что Джонс еле успевал переставлять свои коротенькие кривые ноги. Мужчины громко смеялись. Вот вам и обеспокоенный дедушка.
Я выходил в вестибюль, а они как раз подходили к дверям. Джонс увидел меня, и его рот застыл. Через несколько секунд перестали двигаться и его ноги. Пламб тоже остановился, чуть-чуть позади хозяина. Розовый цвет его лица был ярче, чем когда-либо.
— Доктор Делавэр, — поприветствовал Джонс. Из-за природной скрипучести его голоса слова прозвучали как предупреждающее рычание.
— Мистер Джонс.
— Можете задержаться на минутку, доктор?
Застигнутый врасплох, я ответил:
— Конечно.
Бросив взгляд на Пламба, Джонс проговорил:
— Я догоню тебя, Джордж.
Пламб кивнул и удалился, размахивая руками.
Когда мы остались одни, Джонс спросил:
— Как чувствует себя моя внучка?
— Когда я видел ее в последний раз, она выглядела лучше.
— Отлично, отлично. Я как раз направляюсь к ней.
— Ее выписали.
Его седые брови неровно изогнулись, каждый стальной волосок встопорщился в понравившуюся ему сторону. Под бровями виднелась вспухшая, прорезанная морщинами кожа. Глаза стали крошечными. Впервые я заметил, что они были водянисто-карие.
— Да? Когда?
— Час тому назад.
— Вот проклятье. — Он сжал свой перебитый нос и повертел его за кончик. — Я приехал специально, чтобы навестить ее. Вчера не смог этого сделать — чертовы совещания целый день. Она моя единственная внучка, вы знаете. Хорошенькая крошка, правда?
— Да, безусловно. Было бы прекрасно, если бы она была здорова.
Он поднял голову и уставился на меня. Сунул руки в карманы и постучал носком ботинка по мраморному полу. Вестибюль был почти пуст, и звук быстро разнесся по нему. Джонс повторил чечетку. Его осанка стала чуть менее напряженной, но он быстро выпрямился вновь. Водянистые глаза запали.
— Давайте найдем место, где можно поговорить, — предложил он и рванулся через вестибюль, снова чувствуя уверенность в себе. Крепенький карлик, который держался так, будто какое-либо сомнение в собственных действиях вообще отсутствовало в его ДНК. На ходу Джонс чем-то позвякивал. — У меня здесь нет кабинета, — сообщил он. — При всех этих финансовых проблемах и нехватке помещений мне меньше всего хотелось бы, чтобы считали, что я злоупотребляю положением.
Как только мы подошли к лифтам, двери одного из них открылись. Магнатам везет. Джонс вошел в него, не сбавляя шага, как будто лифт именно для него и был заказан. Нажал на кнопку полуподвального этажа.
— Как насчет столовой, подойдет? — спросил он, пока мы спускались.
— Она закрыта.
— Знаю, что закрыта. Я и сократил часы ее работы.
Двери лифта открылись, он вышел и размашистым шагом направился к запертым дверям кафетерия. Достав из кармана брюк связку ключей — это они позвякивали во время ходьбы, — он перебрал их и вынул нужный.
— В самом начале мы произвели учет использования ресурсов. Исследование показало, что в эти часы столовая практически не посещается. — Он открыл дверь и придержал ее, пропуская меня вперед. — Привилегия администратора. Не особенно демократично, но в подобном месте демократия не работает.
Я вошел в комнату. В ней было абсолютно темно. Я поискал на стене выключатель, но Джонс направился прямо к рубильнику и включил его. Несколько люминесцентных ламп секунду помигали и загорелись.
Джонс указал на кабинку в центре комнаты. Я сел, а он зашел за стойку, налил в чашку воды из-под крана и опустил в нее дольку лимона. Затем достал что-то из-под стойки — как оказалось, бутерброд с сыром — и положил его на тарелку. Он двигался быстро, зная, где что лежит, будто возился в собственной кухне.
Затем подошел ко мне, откусил от бутерброда и удовлетворенно вздохнул.
— Она должна быть здорова, будь все проклято, — заявил Джонс. — Я в самом деле не понимаю, почему, черт возьми, она болеет, и никто не в состоянии дать мне ответ.
— Вы говорили с доктором Ивз?
— С Ивз, с другими, со всеми ними. Кажется, что никто ни черта не знает. А вы можете хоть что-нибудь сказать?
— Боюсь, что нет.
Он наклонился вперед:
— Больше всего мне непонятно вот что: почему пригласили вас? Я не имею в виду вас лично, просто не понимаю, почему в данном случае нужен психолог.
— На самом деле я не могу обсуждать это, мистер Джонс.
— Чак. Мистер Джонс — это песня того парня с курчавыми волосами, как там его зовут — Боб Дилан? — Подобие крохотной улыбки. — Удивляетесь, что я это знаю, да? Сейчас ваше время, а не мое. Но это семейная шутка. Еще с тех пор, как Чип учился в школе. Он высмеивал меня, сопротивлялся всему, что бы я ни говорил и ни делал. Вот так. — Он сцепил пальцы в замок, напряг мускулы, будто пытаясь разъединить руки. — Вот это были времена. — Он внезапно улыбнулся. — Чип — мой единственный ребенок, но в своем сопротивлении он не уступил бы и полудюжине. Если я вдруг пытался заставить его сделать что-то, что он не хотел делать, он становился на дыбы, взбрыкивал и заявлял мне, что я поступаю именно так, как в песне Дилана поступает тот тип, который не знает, что происходит вокруг, — этот мистер Джонс. И включал песню на всю громкость. Я практически никогда не мог услышать текст, но все же понимал, что к чему. А теперь мы с сыном лучшие друзья. И мы смеемся, вспоминая те дни.
Думая о дружбе, которая была сцементирована сделкой с недвижимостью, я улыбнулся.
— Он солидный парень, — продолжал мистер Джонс. — Серьга в ухе и длинные волосы — это просто часть имиджа. Вы знаете, что он преподаватель колледжа, да?
Я кивнул.
— Ребята, которых он учит, верят в подобные вещи. Он прекрасный преподаватель. Получил за это награды.
— Да?
— Множество. Вы никогда не услышите, чтобы он расхваливал сам себя. Он всегда был таким. Скромным. Так что мне приходится выполнять эту работу — расхваливать его. Он получал награды еще будучи студентом. Учился в Йеле. У него всегда была склонность к преподаванию. В своем общежитии натаскивал отстающих мальчиков и успешно подготовил их к выпуску. Занимался с учениками средней школы, за что его тоже отметили. Это дар.
Его пальцы все еще были сжаты — два крепких мясистых крюка. Он разнял их и веером разложил на столе. Вновь сжал пальцы. Разгладил клеенку.
— Мне кажется, вы очень гордитесь им, — заметил я.
— Совершенно верно, горжусь. И Синди тоже. Милая девушка, без всяких претензий. Они создали нечто крепкое, и доказательством того служит Кэсси. Я знаю, что необъективен, но эта малютка просто восхитительна, красива, такая умница. И к тому же у нее прекрасный характер.
— Это немалое достоинство, — согласился я. — Особенно если учитывать обстоятельства…
Глаза Джонса забегали. Он закрыл их, вновь открыл.
— Вы ведь знаете, мы потеряли одного ребенка? Красивого маленького мальчика… Синдром внезапной младенческой смерти. И до сих пор никто не знает, почему это происходит, правда?
Я кивнул головой.
— Это был ад на земле, доктор. Гром среди ясного неба — сегодня он с нами, а завтра… Я просто не могу понять, почему никто не может объяснить, что происходит с Кэсси.
— Потому что никто не знает, Чак.
Он отмахнулся от моих слов.