Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 113)

— Да… думаю, да.

— Конечно, не обойдется без того, что пресса попытается заполучить ваши фотографии. Поэтому, возможно, придется время от времени менять место жительства — арендовать другие дома, но Кэсси можно спрятать.

— Тогда все в порядке — я беспокоюсь только об этом. Как поживает доктор Ивз?

— Я разговаривал с ней вчера вечером. Она сказала, что заедет сегодня.

— Когда она уезжает в Вашингтон?

— Через пару недель.

— Она планировала этот переезд или просто?..

— Об этом спросите у нее самой. Но знаю наверняка, что он не имеет к вам непосредственного отношения.

— Непосредственного, — повторила она. — Что это означает?

— Ее переезд носит личный характер, Синди. И никак не связан с вами или Кэсси.

— Она такая славная, только несколько сосредоточенная. Но она мне нравилась. Думаю, она приедет сюда на судебный процесс.

— Да, конечно.

От апельсинового дерева донесся цитрусовый аромат. Белые лепестки засыпали траву у ствола — плоды, которых никогда не будет. Синди открыла рот, чтобы сказать что-то, но вместо этого зажала его ладонью.

— Вы подозревали его, не так ли? — спросил я.

— Я? Я… Почему вы так говорите?

— Когда мы беседовали с вами незадолго до его ареста, я чувствовал, что вы хотите сказать мне что-то, но сдерживаете себя. Сейчас у вас было такое же выражение лица.

— Я… Это нельзя было назвать настоящим подозрением. Просто начинаешь размышлять, начинаешь задумываться, вот и все. — Она уставилась в землю. Ткнула ее ногой.

— И когда же вы начали задумываться? — спросил я.

— Не знаю. Трудно вспомнить. Вам кажется, что вы знаете кого-то, а потом происходит такое… Не знаю.

— Вскоре вам придется говорить обо всем этом, — предупредил я, — адвокатам и полицейским.

— Знаю, знаю, и это пугает меня, поверьте.

Я похлопал ее по плечу. Она отодвинулась и ударилась спиной о забор. Доски задрожали.

— Прошу прощения, — извинилась она. — Просто я не хочу думать об этом сейчас. Это слишком…

Синди вновь посмотрела в землю. Я понял, что она плачет, только когда увидел, что слезы сбегают по ее лицу и капают на траву.

Я притянул женщину к себе. Вначале она отталкивала меня, но вскоре затихла, прислонившись ко мне всем телом.

— Вам кажется, что вы знаете кого-то, — рыдала она. — Вам кажется, что вы… Вам кажется, что кто-то любит вас, а он… и потом… весь мир разваливается. Все, что, как вы думали, было настоящим, оказывается просто… фальшью. И ничего… Все уничтожено… Я… Я…

Я чувствовал, как ее трясет.

Сделав вдох, она пыталась продолжить:

— Я…

— Что вы хотите сказать, Синди?

— Я… Это… — Она покачала головой. Ее волосы касались моего лица.

— Все нормально, Синди. Расскажите мне.

— Мне нужно было… Дикость какая-то!

— Что именно?

— Тогда… Он был… Это он нашел Чэда. Когда Чэд плакал или был болен, всегда вставала я. Я была его матерью — и это была моя обязанность. Чип никогда не вставал. Но в ту ночь он вдруг проснулся. Я ничего не слышала. Я не могла этого понять. Почему я ничего не слышала? Почему? Я всегда слышала, когда мои малыши плакали. Я всегда вставала и давала ему возможность поспать, но на сей раз он не спал. Мне бы следовало понять! — Она ткнула меня в грудь, прорычала что-то, потерлась головой о мою сорочку, как будто пытаясь стереть свою боль. — Я должна была понять, что что-то не так, когда он пришел за мной и сказал, что Чэд нехорошо выглядит. Нехорошо выглядит! Он был синим! Он был… Я вошла и обнаружила его лежащим там… просто лежащим там без движения. Его цвет… все… было кончено. В этом было что-то не так! Чип никогда не вставал, когда дети плакали. Что-то было не так! Я должна была… Я должна была понять все с самого начала! Я должна была… Я…

— Вы не могли этого сделать, — успокаивал я. — Никто не мог знать.

— Я — мать! Я должна была понять! — Оторвавшись от меня, она с силой ударила ногой по забору. Ударила снова, еще сильнее. Начала колотить по доскам кулаками. — О… О Господи, ox…. — время от времени вскрикивала она и продолжала бить.

Красная пыль осыпала ее с ног до головы.

Наконец она испустила вопль, который пронзил жару. Прижалась к забору, как будто пыталась прорваться сквозь него.

Я стоял, вдыхая запах апельсинов. Продумывая свои слова, свои паузы и молчание.

К тому времени, когда я вернулся к автомобилю, Робин заполнила картон рисунками и теперь изучала их. Я сел за руль, она сложила рисунки в папку.

— Ты весь взмок, — заметила она, вытирая пот с моего лица. — Все в порядке?

— Пока держусь. Жарко.

Я завел двигатель.

— Никакого прогресса?

— Небольшой. На это потребуется длительное время.

— Но ты доберешься до финиша.

— Спасибо.

Поторчав на перекрестке трех улиц, проехав полквартала, я прижался к бровке, притормозил, наклонился и крепко поцеловал Робин. Она обняла меня обеими руками, и долго-долго мы сидели в объятиях друг друга.

Нас разлучило громкое «кхе-кхе». Мы обернулись и увидели старика, поливающего из шланга свой газон. Он хмурился и что-то бурчал. На нем была соломенная шляпа с широкими полями и продырявленным верхом, шорты и резиновые сандалии. Грудь была голой — соски отвисли, как у женщины, исхудавшей от голода. Руки были жилистыми и загоревшими. Шляпа затеняла припухшее кислое лицо, но не могла скрыть его возмущения.

Робин улыбнулась старику.

Он покачал головой, струя воды образовала дугу и обрызгала тротуар.

Он взмахнул рукой, будто пытаясь прогнать нас.

Робин высунула голову и спросила:

— В чем дело, разве вы не одобряете преданную любовь?

— Проклятая молодежь, — проворчал он, поворачиваясь к нам спиной.

Мы уехали, не поблагодарив его за такой комплимент.