Джонатан Ховард – Иоганн Кабал, детектив (страница 45)

Мысли о лаборатории напомнили ему об иных составляющих жизни – его подлинной жизни, его работе, что протекала вдали от суматохи и ненужных вещей, которые его с дьявольским упорством заставляли делать остальные. Столько глупостей, такая трата времени. Он взглянул на пустой стул по другую сторону маленького столика и представил, что тот занят. Кабал погрузился в мрачные раздумья о превратностях судьбы, которые привели его в это место, в это время, к завтраку в одиночестве.

Он мог стать поверенным. У отца были связи в «Хинкс и Хинкс», небольшой фирме, специализирующейся на передаче недвижимости, завещаниях и имущественных спорах – в общем, самых хлебных юридических делах. Его отец так хотел превратиться в настоящего англичанина, желал, чтобы сыновья утратили акцент и во всем соответствовали местным. Траектория жизни Кабала была расчитана вполть до его шестидесятипятилетия, когда он должен был выйти на пенсию в качестве старшего партнера «Хинкс, Хинкс и Кабал», поселиться в коттедже, у дверей которого будут расти розы, по воскресеньям обедать с внуками и провести закат своей жизни с супругой.

Даже тогда идея звучала для него как анафема. Все, кроме последнего пункта. На этот счет у него имелись планы. Планы, которые рухнули в одночасье, когда его брат Хорст с пепельно-серым лицом застыл на пороге. Потом был бессмысленный спринт к реке. На берегу уже собралась молчаливая толпа, а она лежала на траве, в пропитанном речной водой летнем платье, облепившем тело. Доктор сообщил, что ничего нельзя поделать, надежды нет, он сожалеет об утрате Иоганна Кабала. Сам он был в шоке – слышал, не слушая; лишь позже, когда пришел священник и имел наглость сказать ему, будто она теперь в лучшем мире, Кабал выругался в порыве ярости и заехал бы по глупой набожной физиономии, если бы только Хорст не удержал его.

Той ночью он принял решение и, в присущей ему манере, тут же привел его в исполнение. Той ночью зловещая тень «Хинкс, Хинкс и Кабал» ушла в небытие, – и новая жизнь привела его туда, где он находился сейчас, завтракая в одиночестве под вымышленным именем. Он заметил, что хозяин стоит неподалеку, на его лице тревожное выражение боролось с профессиональной привычкой не расстраивать клиентов.

– Ми скузи, синьор, простите. Вы что-то сказали?

– Ничего. – Кабал поднялся, собираясь уходить. – Ничего важного.

Почистив зубы, упаковав вещи и расплатившись, ясным парильским утром он покинул гостиницу. Небо было ярко голубое, величие солнца отражалось в зданиях, воздух был свеж, лишь легкая прохлада еще ощущалась после ясной ночи. В такой погожий денек жизнь казалась прекрасной, что значительно подняло ему настроение. Он стал бы еще счастливее, если бы его револьвер Уэбли спокойно лежал в саквояже, – в остальном день был хорош, насколько это возможно без крупнокалиберной пушки. Кабал вышел на оживленную улицу, люди спешили на работу, а он направился к портному, которого подметил накануне вечером – у него был хороший ассортимент черных костюмов и белых рубашек ничем не примечательного кроя. По подсчетам времени как раз хватало, чтобы купить новую одежду и успеть на станцию, пока не кончится утренний час пик. Толпа даст ему укрытие, пока он не удостоверится, что мужчины неприметной наружности с выпуклостями в районе подмышек не следят за отправлениями. Развитое чувство опасности говорило, что ему, скорее всего, ничего не грозит. С другой стороны, это самое чувство молчало, когда кто-то собирался выбросить его за борт «Принцессы Гортензии», так что он не собирался ему доверять, по крайней мере, до тех пор, пока не убедится, что оно исправно работает.

Портной оказался очень услужливым, правда ужасно разочаровался, что джентльмена интересует лишь готовое платье. Он сновал туда и сюда с одеждой, пока Кабал вспоминал свой размер.

– Вы торопитесь, синьор? – спросил портной с вершины приставной лестницы, где он искал завернутые в бумагу белые рубашки.

– Я должен успеть на лодку, прибывающую в Санта Кейну, у меня поезд через два часа, – пояснил Кабал, используя возможность замести следы. Санта Кейна располагалась к востоку от Парилы, в то время как он отправлялся на запад. – Не стоило мне оставлять все на последнюю минуту. – Он пожал плечами.

Оказавшись на улице с завернутыми в коричневую бумагу покупками под мышкой, Кабал сверился с часами. Портной оказался настолько расторопным, что Кабал опережал график. Во внезапном порыве хорошего настроения, которое Кабал даже не собирался рационально объяснять, он купил на углу красную гвоздику у женщины с целой корзиной цветов. Затем он попросил ее приколоть гвоздику к лацкану пиджака, чему также не нашел рационального объяснения. Украшенный нехарактерным пятном яркого цвета, Кабал зашагал дальше.

Ступив на площадь, северную сторону которой занимала станция, он услышал радостные детские возгласы, отчего хорошее настроение несколько поуменьшилось. Однажды обстоятельства заставили его в течение целого года вежливо вести себя с детьми – тогда он руководил цирком, и тот опыт пугал его. Заметив, что причиной их веселья стало кукольное шоу, Кабал помрачнел еще больше. Однако он никак не мог обойти их стороной, поскольку сцену установили совсем рядом с входом на станцию. Проходящие мимо пассажиры улыбались и бросали артистам монетки; то, что публика перегородила проход на станцию, их не волновало.

Огибая толпу, Кабал на мгновение замер, заинтересовавшись шоу. Оно было необычным – вместо простой высокой будки со сценой в верхней трети, под которой прятались кукольники, вроде английских «профессоров» из «Панч и Джуди», возвели массивную двухметровую конструкцию из дерева и полотна, настолько глубокую, что там вполне могли поместиться основная сцена, «закулисье» и пространство, откуда кукольники руководили скачущими марионетками. Показывали старую историю, правда, с бо́льшим уклоном в сатиру, для взрослой публики, если судить по отсылкам к местным слухам и национальной политике. Корнями представление уходило в сказку про Гензеля и Гретель, но вместо домика ведьмы детишки наткнулись на секретный военный лагерь в лесу, которым руководили гротескные карикатуры на миркарвианских солдат. Возглавлял их капитан-идиот, сильно напоминавший Кабалу лейтенанта Карштеца; солдаты понятия не имели, что делать с детьми, поскольку прежде неразумно использовали приказы в качестве туалетной бумаги. В результате миркарвианцы оказались в затруднительном положении, после чего на протяжении всего представления повторялась шутка о том, как миркарвианцы любят трудности.

Кабал смотрел, как солдаты кружатся и танцуют, а деревянные пятки цокают по доскам маленькой сцены. Он восхищался мастерством кукловодов, пусть даже сценарий, написанный в сенцианском стиле с их любовью к непристойному юмору, оказался чересчур. Слова можно было игнорировать и просто наблюдать за взмахами лакированных ручонок и топотом лакированных сапогов.

Осознание накрыло Кабала резко и жестко – оно походило не на свет откровения, а на кошмарную сирену. На мгновение в его груди словно поселился холодный вакуум, заморозив ребра.

Столь очевидно. Все было совершенно ясно. И стало бы понятно с самого начала, если бы он открыл глаза, прислушался, если бы не просто смотрел, но видел, не только слушал, но услышал.

Получалось, что Леони Бэрроу в ужасной опасности. Речь шла не о некоем призраке опасности, а о подлинной, реальной, непосредственной угрозе. Но это также значило, что Кабала происходящее не касается. Он мог просто уйти.

Что он и сделал.

Мисс Леони Бэрроу не ждала, что Иоганн Кабал придет проводить «Принцессу Гортензию», готовую преодолеть последний отрезок пути, поэтому она не расстроилась, когда оказалась права. Однако правота не всегда приносит хорошее настроение – ее ухудшалось по мере того, как корабль, покинув стыковочную станцию, подсоединился к эфирным направляющим и взял курс на Катамению. Одна из причин заключалась в том, что Леони злилась на себя и чувствовала себя одураченной. Кабал был в ее власти с того момента, как она заметила его в самый первый вечер, но, несмотря на все провокации, она так и не воспользовалась преимуществом. Казалось, будто есть бо́льшее зло, с которым нужно расправиться в первую очередь, и Леони позволила ему оставаться на свободе и распоряжаться своей жизнью. Но вот потребовался его холодный аналитический ум, а Кабал отвернулся от нее при первом же признаке беды. Хорошо, при втором. Первым можно было считать тот раз, когда его вытолкнули из корабля.

О второй причине плохого настроения думать не хотелось. Кабал очень настойчиво предупреждал, что она рискует жизнью, возвращаясь на корабль. Приходилось признать, что его карьера предполагала опасности чуть более серьезные, чем сокращение или недостаточные пенсионные накопления. Кабал прожил так долго, потому что у него было хорошо развито чувство опасности, а также благодаря простой стратегии – развернуться на 180 градусов и бежать. Не слишком героическая жизнь, но, по крайней мере, позволяла избегать летящие в него табуреты, костры и прочие ловушки, что его вполне устраивало. Выходило, если перед тем, как развернуться и побежать, Кабал сказал, что ей грозит ужасная опасность, вероятно, так оно и было.