Джонатан Барнс – Голоса чертовски тонки. Новые истории из фантастического мира Шекспира (страница 54)
Это отчаяние было при ней всегда, не оставляя ее ни на миг, мелькая в глубине ее взгляда, когда при ней восторгались его пьесами, в презрительном подъеме подбородка, когда в ее присутствии принимались перебирать возможных адресатов его тошнотворно-слащавых сонетов, что были у всех на слуху, в мрачном молчании в ответ на вопросы, когда же Уильям, наконец, намерен воротиться домой навсегда. Да, оно, ее безмолвное отчаяние, было при ней всегда. То было ее бремя, за долгие годы совместной жизни каким-то непостижимым образом ставшее ей другом.
Поэтому ничего подобного она не планировала, ни о чем подобном не помышляла, однако все вышло именно так.
Был вечер, час печали, и Энн была одна (Сьюзен давным-давно вышла замуж и переехала к мужу, и малышка Джудит намеревалась в скором времени последовать ее примеру) – дышала холодным зимним воздухом, вспоминая прошлое, а еще, при всем своем материальном достатке, размышляла о природе своих утрат.
Поначалу, увидев человека вдалеке, она решила, что это какой-то приезжий, либо жулик, либо цыган – и во всех трех предположениях была не так уж неправа.
Но по мере его приближения Энн вдруг охватил странный прилив чувств – нечто вроде смятения и одновременно надежды.
В конце концов силуэт сделался узнаваемым: к дому, несомненно, к немалому удивлению Энн, но не того, кто искушен в мастерстве рассказчика, шел мистер Уильям Шекспир собственной персоной – заметно старше, чем при последней встрече, одетый в незнакомое платье, во всем своем лондонском убранстве, лишь самую малость обтрепавшемся по краям, чуточку износившемся и слегка запылившемся в долгих странствиях.
С собой он не нес ничего, и поступь его – опасливый, осторожный шаг – была исполнена раскаяния библейского блудного сына.
На краткий миг взор Энн был – да, конечно, иначе и быть не могло – обманут иллюзией, созданной изменчивой природой последних лучей заходящего солнца. Почудилось, что рядом с мужем идет ребенок – маленький мальчик. Но эта иллюзия, эта видимость исполнения желаний тут же исчезла. Остался один лишь Шекспир.
Он вскинул руку в торжественном приветствии, но, памятуя о его поведении, уверенная в том, что он позабыл все, что связывало их, оставив для нее лишь формальную вежливость, Энн не ответила на его приветствие.
Однако, едва муж подошел ближе, она увидела, как он неухожен, как спутана его борода, как поредели волосы на темени.
Некоторые воображали, что Уильям вернется с триумфом, увенчанный славой, облеченный множеством связей в высшем свете, пышущий важностью столичного жителя перед провинциалами. Однако когда он подошел к садовой калитке, Энн увидела на его лице лишь скорбь, глубокую печаль, и всякому, оказавшемуся свидетелем его возвращения, непременно вспомнилась бы старая истина: ни одному мужчине на земле не быть героем для собственной жены.
Он отворил калитку и размеренным, неторопливым шагом вошел в сад. Он подошел к Энн, и долгое время оба они хранили молчание. Наконец он нерешительно, но предельно искренне, проникновенно, задушевно взял Энн за руку.
– Прости меня, – сказал он. – Ради бога, прости меня.
Подняв на него взгляд, она кивнула, чувствуя, как стремительно сокращается разделяющее их расстояние.
– Иди в дом, – ответила она куда мягче и нежнее, чем предполагала. – Должно быть, ты устал. Должно быть, голоден.
– Спасибо, – просто сказал он, и благодарность его, несомненно, была неподдельна.
Этого было бы достаточно – более, чем достаточно для столь трудного возвращения домой, – но Энн, сама не зная, отчего, потянулась к его свободной руке, привлекла мужа к себе, запрокинула голову и поцеловала его в губы с неожиданной даже для самой себя страстью и всепрощением.
Затем они вошли в дом, и сели к очагу, и заговорили об остатке жизни, что ждал их впереди, на время забыв о прошлом и помня только о будущем.
Той ночью, непонятно, отчего, Энн снился переплет миров, и тот самый Шотландский Кинжал, и безжалостная пустота. Снился бедный утраченный сын, снилась история. Снились возможности и вариации, снились решения – принятые и отвергнутые, снились все те развилки жизненных путей, что таит в себе каждый день и каждый час.
И – хоть этот образ, пришедший из совсем иных времен и мест, был для нее невероятнее, причудливее всего на свете – в одну лишь эту единственную ночь случилось и тебе присниться ей.
Послесловие,
написанное доктором Джоном Лаванино из Королевского колледжа Лондона
Конечно, точно так же поступал и сам Шекспир. Ни для кого из нас давно не секрет, что в его пьесах используются и развиваются сюжеты из других источников, не говоря уж о литературных материалах других авторов. «Голоса чертовски тонки» отличаются от произведений Шекспира в первую очередь тем, что не изменяют, но развивают и обогащают старые сюжеты.
Шекспир не только щедро заимствовал из иных источников, но и пользовался собственными произведениями как основой для сиквелов и приквелов. Нагляднее всего мы можем наблюдать это на примере его исторических хроник. Первое «Фолио» и большинство современных ему изданий построены так, будто Шекспир с самого начала планировал две крупномасштабные исторические тетралогии, тогда как на самом деле они писались урывками, собирались по кусочкам. Эти хроники в «Голоса чертовски тонки» используются меньше, чем другие пьесы – возможно, потому что Шекспир первым в полной мере использовал этот материал, сам отыскал в нем множество новых возможностей.
В первой тетралогии, состоящей из трех пьес о Генрихе VI и пьесы «Ричард III», «Генрих VI, часть первая» – приквел, написанный после создания второй и третьей частей. Но самой популярной из первой тетралогии стала последняя пьеса, «Ричард III», впоследствии привлекшая к себе еще большее внимание. Никто не сомневается в том, что она – самая захватывающая из всех четырех, но лишь немногие читатели и зрители нашего времени способны оценить, как меняется ее восприятие, насколько богаче она становится, если читатель или зритель уже знаком с событиями трех первых пьес.
Позже Шекспир еще смелее использовал творчество своих предшественников: вторая тетралогия начинается с того, на чем заканчивается анонимная пьеса «Томас Вудсток», а затем, после «Ричарда II», в «Генрихе IV» и «Генрихе V» перерабатываются события и характеры из «Знаменитых побед Генриха V», еще одной анонимной пьесы шекспировских времен. Разнообразие стилей и подходов к материалу во второй тетралогии гораздо шире, чем в первой: тщательно спланированный гармоничный «Ричард II», знаменитый своим стихом, множество комических элементов в обеих частях «Генриха IV», военно-патриотический «Генрих V» – эти столь разные пьесы объединяет не стиль, но мастерство Шекспира. Неожиданнее всего то, что в разгаре работы над этой серией Шекспир изъял из нее Фальстафа, лишив его роли в исторических хрониках и сделав главным героем чистой комедии – «Виндзорских насмешниц». Даже аккуратный, приглаженный текст современных изданий Шекспира не может скрыть его решения – последовать за теми же героями совсем в другую сторону. Таким образом, переосмысления и допущения, к которым часто прибегают авторы данного сборника – вполне в духе самого Шекспира.
Эти тетралогии – единственный у Шекспира пример намеренного использования в разных пьесах одних и тех же миров и персонажей. Все прочие пьесы стоят особняком, не связанные между собой какими-либо героями или событиями. И в сборнике «Голоса чертовски тонки» сделано то, чего никогда не делал Шекспир: нам рассказывают новые истории, соединяющие эти отдельные пьесы между собой. Мы уже привыкли говорить о созданном Шекспиром мире так, будто он является общим для всех его произведений, но в этой книге повествование сопровождается смелым литературным экспериментом, умелым подбором и развитием характеров и идей, наглядно показывающим, насколько цельным может стать этот мир, будучи дополнен там, где нужно.
Почему так получается? Многие задумывались о продолжении истории того или иного шекспировского персонажа, но авторы сборника идут гораздо дальше – они не просто продолжают сюжет Шекспира, но комбинируют материалы многих пьес, простирая истории их персонажей не только в будущее, но и в прошлое относительно того, что уже поведано нам о них Шекспиром. Эти персонажи становятся основой новых произведений: да, из них мы гораздо больше узнаем о Миранде, Елене и многих других, это правда, – но все это строится на заранее внушенном нам ощущении их реальности. Мы чувствуем, что знаем их, и хотим услышать их истории до конца.
Не менее, чем персонажи, важно и место действия: в пьесах Шекспира уже имеется огромный мир Средиземноморья, представленный Миланом, Флоренцией, Неаполем, Венецией, Вероной, Афинами и другими местами. Все это связано в данном сборнике воедино и естественным образом превращается в просторную общую арену для новых приключений. И этот мир описан как реальный, в деталях, впервые – ведь на сцене шекспировского театра, в отличие от художественной прозы, никогда не было декораций, изображающих место действия. Театр тех времен – без декораций, без современного освещения – рисовал образы дальних земель, не располагая ничем, кроме костюма и слова, тогда как для художественной прозы описание пейзажей совершенно естественно.