Джонатан Барнс – Дитя Дракулы (страница 48)
Мина часто выражает настойчивое желание поговорить со мной наедине, но я всегда нахожу причину уклониться от разговора. Всегда увиливаю. Когда я лежу рядом с ней, она спит очень крепким сном, просто неестественно крепким.
Я слишком много пью. Боже милостивый. Сколько еще так может продолжаться? Сколько еще осталось до бури, которая непременно грянет?
Дорогие мистер и миссис Харкер! Пишу с тяжелым сердцем, чтобы сообщить о своих дальнейших планах. После погребения на территории поместья моей любимой жены Каролины и после всех событий, обрушившихся на нас в последнее время, я принял решение, которое, скорее всего, вам не понравится. Учитывая наши долгие и сложные отношения, я единственно прошу, чтобы вы постарались не думать обо мне плохо. В ближайшие дни я намерен покинуть Англию. Теперь у меня здесь ничего не осталось, если не считать вашей семьи. Повсюду вокруг меня смерть и упадок. Даже этот прекрасный старый дом, когда-то бывший средоточием радости, кажется мне унылым и мрачным. Я часто и страстно молился в надежде постичь причину бедствий, преследовавших нас. Но не дождался ни ответа, ни совета – разве что исполнился странной уверенности, что понимание откроется мне только в случае, если я покину страну и отправлюсь в новые края.
Посему планирую попутешествовать по Европе и, возможно, за ее пределами. С собой возьму лишь одного спутника – моего превосходного молодого слугу, Эрнеста Стрикленда. Остальная прислуга будет поддерживать порядок в поместье в мое отсутствие. Все свои наследственные обязательства перед Советом Этельстана я с себя снимаю. Возможно, вы поймете меня лучше, если скажу, что мне решительно все равно, в каком направлении ведет нашу страну правительство Его Величества и политическая группировка, которую пресса называет «фракцией Тэнглмира». Да и затяжное молчание короля по вопросу нынешней внутренней политики наводит на мрачные мысли.
Прошу вас, друзья мои, не пытайтесь меня отговорить. Я убежден, что в настоящее время избранный мною курс действий – самый разумный и правильный из всех возможных. Мы с вами еще увидимся однажды, вне всяких сомнений, хотя сейчас я даже не представляю, где и когда состоится наше воссоединение. Я буду часто вспоминать и молиться о вас. Вам не обязательно делать то же самое для меня, если у вас нет такого желания, но прошу лишь об одном: не считайте меня трусом.
Ваш преданный друг
Арт
Милорд! Необходимость обратиться к Вам с этим письмом мне весьма неприятна. Тем не менее должен сказать прямо: прошу Вас расценивать его как изъявление моего безоговорочного намерения немедленно и навсегда уйти в отставку.
Мотивы для сложения полномочий у меня двоякие. Первый связан с трагической смертью моей жены от одного из взрывных устройств, посредством которых в последнее время наносились удары в самое сердце нашей столицы. Второй имеет прямое отношение к Совету Этельстана. Меня решительно не устраивает курс, намеченный Советом для своей деятельности. Я полагал, все давно понимают – как понимал мой отец, передавший мне членство по наследству, – что наша организация, несмотря на свою многовековую историю, в современную эпоху должна считаться исключительно церемониальным комитетом, а не политическим органом, могущим претендовать на реальную конституционную власть. Недавние попытки передать фактическую власть в наши руки в случае некой неопределенной чрезвычайной ситуации, предпринятые на высшем государственном уровне, кажутся мне опасными и глубоко недемократическими. Я не желаю состоять в организации, одобряющей подобную средневековщину. Надеюсь, вы примете мою окончательную отставку. Я собираюсь в ближайшие дни покинуть страну и приму меры к тому, чтобы какое-то время никто не мог со мной связаться. Мне было чрезвычайно приятно работать с многими из вас, и я желаю всем вам всего наилучшего.
Тем не менее, с Вашего позволения, милорд, я хотел бы напоследок обратиться к Вам со следующим призывом. Пожалуйста, сопротивляйтесь любым попыткам изменить нынешний характер Совета. Поддаться соблазну возврата к старым временам значило бы отказаться от многого хорошего, что есть в сегодняшней государственной системе, а также вызвать справедливый гнев народа. Мне очень жаль, что я больше не нахожу в себе сил бороться за интересы нации.
Ваш сокрушенный печалью
лорд Артур Годалминг
В конце концов, почему лондонские банды, столь долго обнаруживавшие способность к осторожному сосуществованию, внезапно начали воевать между собой? Почему взрывы в столице происходят все чаще и становятся все разрушительнее? И почему вдруг пресса принялась настойчиво выступать за передачу власти Совету Этельстана, который на протяжении многих лет был не более чем декоративным архаизмом?
Ответы на эти вопросы становятся очевидными. Если Джонатан откажется мне помогать, я буду действовать в одиночку.
Разве нас не предупреждали? Разве он не пообещал давным-давно? Что его месть будет продолжаться многие века?
Думаю, он еще не вернулся к нам в полном смысле слова, хотя его дух с каждым часом набирает силу. Свидетельства его скорого пришествия повсюду вокруг нас. Ибо Уайлдфолд заражен.
Сегодня я убил одного из них на берегу. Вообще, превращать такого было страшной жестокостью: он был старый и одноногий. Костыли у него отобрали, и когда я наткнулся на него в сумерках, он, извиваясь, полз по песку. Его лицо искажала гримаса мучительного, безнадежного голода; губы кривились, обнажая острые зубы в пене красной слюны. Он беспомощно хрипел и судорожно хватал ртом воздух (хотя, разумеется, ни легкие, ни иные внутренние органы у него уже не работали).
Приблизившись и распознав, что за существо передо мной, я несколько мгновений пристально смотрел на него сверху вниз. Он резко вскинул руки, потянулся ко мне. Забулькал горлом, заскулил, застонал. У меня была с собой длинная палка с заостренным концом (теперь я не расстаюсь с таким оружием).
И какое же счастье было снова ощутить прежнюю уверенность и страсть, вонзая кол в сердце существа! После долгих недель туманного беспамятства я вновь трепетал от знакомого темного восторга. Вампир на песке испустил единственный слабый вопль и сразу же начал рассыпаться в прах. Все настолько легко и просто – чуть ли не разочарование испытываешь.
Я оставил прах кровососа лежать где лежал, все равно скоро приливом смоет, и направился обратно к своему самодельному укрытию среди деревьев, где ныне живу. Почти сразу почувствовал, что за мной следят. Мигом схватил с земли первую попавшуюся палку и переломил пополам.
– Выходи! – крикнул я. – Я знаю, что ты здесь!
Ни звука, ни движения. После минутного колебания я снова крикнул, крепко сжимая кол в руке:
– А ну, покажись!
– Тише, – раздался позади шепот, заставивший меня вздрогнуть. – Не привлекайте внимания. У них слух острее нашего.
Я круто развернулся, готовый оказать сопротивление, но запнулся о какую-то корягу и грохнулся наземь. Задыхаясь от страха, я поднял взгляд.
Надо мной стояла женщина – вполне живая, к моему великому облегчению. В мужской одежде зеленого и коричневого цвета и с длинным изогнутым ножом в руке, носившим следы недавнего использования.
– Кто вы? – спросила она. – Вы не носферату.
– Я доктор Джон Сьюворд.
– Сьюворд? – переспросила она, явно узнав имя. – Лондонский врач-психиатр?
– Он самый. Вы меня знаете?
– Я ждала вас, да. Вернее, кого-нибудь из вас.
– А вы сами-то кто?
– Руби Парлоу, – ответила она. – Нам с вами предстоит большая работа.