Джонатан Барнс – Дитя Дракулы (страница 35)
Илеана… такая обворожительная, такая умная, такая красивая. Роскошные волосы, сапфировые глаза, дивные изгибы фигуры – вот ради чего я живу теперь.
Вчера она разбудила меня в предрассветный час. Она сидела на моей кровати, словно жена или близкая подруга, и гладила мое лицо с нежностью, на которую многие сочли бы ее неспособной. Я просыпался медленно, постепенно, преодолевая слои снов, подобно глубоководному ныряльщику, всплывающему к поверхности из запредельных морских глубин. Наконец я осознал свое смутно различимое окружение и тот факт, что эта великолепная женщина опять совсем голая, поскольку (сообразил я) всего минуту назад она переменила одну свою телесную форму на другую.
Руки у нее мягкие, но очень холодные. Я понимаю, почему так (или, по крайней мере, думаю, что понимаю), но пока не готов записать правду.
– Амброз, – прошептала Илеана, когда я полностью очнулся. – Амброз Квайр.
Губы у меня были пересохшие и растрескавшиеся. Я увлажнил их языком. Когда заговорил, мой голос звучал словно откуда-то издалека.
– Не… не нужно этих формальностей… моя дорогая.
Лицо ее наполовину скрывалось в тени, и, наверное, я ошибаюсь, но мне почудилось, будто при моих словах на нем промелькнула гримаса отвращения.
– Просто Амброз, любимая…
Выражение у нее снова изменилось. Она загадочно улыбнулась, зубы блеснули в свете бледнеющей луны, и я задрожал от восторга, увидев острые резцы.
Илеана наклонилась ко мне, ее лицо оказалось так близко к моему, что мы могли бы поцеловаться.
– Первая атака на твой город уже состоялась, – проговорила она, и хотя смысл слов был совершенно ясен, для меня, опьяненного ее близостью, они прозвучали как пустой набор звуков. – В сердце лондонского преступного мира была взорвана бомба. Скоро эти дурные люди станут еще более жестокими и… – Она умолкла, подыскивая слово, и наконец договорила: – Непримиримыми.
– Но это только обострит обстановку, – сказал я. – Их тлеющая война разгорится вовсю.
Илеана наклонилась еще ниже, и я почувствовал тяжесть ее тела, мягкого и одновременно крепкого.
– Именно это и нужно нашему Хозяину. Происходит все, что должно произойти для того, чтобы он вернулся. Понимаешь?
– Да, – ответил я, хотя на самом деле еще не до конца понимаю и даже не уверен, что хочу понять.
– Ты должен замедлить ход официального расследования, – сказала она почти шепотом. – Должен сдерживать полицейских, чтобы они не пытались потушить пламя.
– Но… меня заподозрят, – запротестовал я. – Пока… пока ты не появилась, у меня была репутация исключительно компетентного и толкового сотрудника.
Илеана вновь приложила к моим губам мертвенно-холодный палец.
– Укрепись духом, Амброз Квайр. Чтобы условия для возвращения нашего Хозяина созрели, обстановка в твоем городе должна значительно ухудшиться. Как было когда-то в королевстве, окруженном османами, так будет и в этой выродившейся столице.
– Сколько… – пробормотал я, чувствуя, как ледяной палец соскальзывает с моего лица к горлу, к адамову яблоку, и ниже. – Сколько времени вам понадобится?
– Девять дней. Этого хватит, пожалуй. Дай нам еще девять дней, Амброз Квайр, а потом… потом уже ничего не будет иметь значения.
Я вздохнул – протяжный, хриплый, почти болезненный вздох.
– Девять дней… – Мой голос прозвучал глухо даже для собственных моих ушей. – Если я сделаю все возможное… тогда ты будешь, Илеана?.. пожалуйста… – Слова застряли в пересохшем горле, и на меня волной накатила усталость и беспомощность.
– Да, – просто ответила Илеана. – Я буду питаться тобой.
Я пробулькал слова благодарности.
– Но шею больше трогать не стану. Такая рана будет привлекать внимание. Я найду свежую вену еще где-нибудь.
Ее руки поползли вниз по моему телу, спускались все ниже, ниже, и наконец, отвернув простыню, она нашла девственную территорию, новую вену и наклонилась к ней.
Великолепие оскаленных клыков, мучительное ожидание, мгновенная боль прокола – и вожделенный миг истечения темно-красных струй.
Слабость усилилась. Не в состоянии пошевелиться, я лежал неподвижно, обуреваемый безумным восторгом, пока не лишился сознания.
К действительности меня вернул бешеный стук в дверь вскоре после рассвета. Но и он доносился словно бы откуда-то издалека. Когда я разрешил войти, на пороге появился мой слуга и с жалобным, умоляющим видом доложил, что я срочно нужен в управлении. Совершено какое-то чудовищное злодеяние, сказал он, по городу нанесен страшный удар.
Илеаны, моей Илеаны, разумеется, давно и след простыл. Единственным доказательством того, что она не была просто плодом моей причудливой фантазии, служили две аккуратные отметины от проколов на коже – и томительная, сладкая боль в сердце.
В управлении стоял страшный шум из-за взрыва в Ист-Энде. Я предложил всем успокоиться и не пороть горячку. Мне показалось, низшие чины остались недовольны моим подходом к делу, каковое подозрение превратилось в уверенность, когда в середине дня в мою дверь отрывисто постучали и в кабинет без приглашения вошел тот рослый американец, участковый инспектор Джордж Дикерсон.
– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Я не хотел вам мешать.
Его слова звучали подчеркнуто вежливо, но поведение выдавало то, что скрывалось под маской профессиональной сдержанности: грубую напористость человека, привыкшего добиваться своего. Я сделал пригласительный жест и сказал, что всегда готов выслушать предложения и замечания моих подчиненных. Надеюсь, мое напоминание о разнице в нашем положении на иерархической лестнице не прошло мимо внимания янки.
Когда он уселся, я спросил, по какому он делу.
Казалось, Дикерсона удивило, что я вообще спрашиваю.
– Как по какому? По делу о взрыве, сэр, – ответил он, не сумев убрать из голоса раздраженные нотки. – О бомбе в центре города.
Я надавил пальцами на виски, чтобы предотвратить приближение головной боли, которое я чувствовал, как иной крестьянин чувствует приближение дождя, даже когда в небе ни облачка.
– Да, я так и подумал.
Американец воспользовался своим преимуществом.
– Должен сказать, сэр, – начал он, – мы слишком долго игнорировали эту проблему. И череда кровавых стычек, которую мы наблюдаем в настоящее время, неминуемо перерастет в полномасштабную войну, если мы не примем самые жесткие меры для подавления беспорядков. Этот процесс, сэр, это накаление обстановки уже происходит.
– Спасибо вам, инспектор, за вашу суровую прямоту. Не смея предположить или хотя бы отдаленно допустить, что ваши слова носят некий оттенок паники…
Дикерсон нахмурился.
– …я тем не менее предположил бы, что в настоящее время самый разумный план действий состоит в том, чтобы просто наблюдать за ситуацией, не вмешиваясь в нее.
– Извините, сэр, но это никакие не действия. Это бездействие. Если мы будем сидеть сложа руки, все станет гораздо хуже.
– Как может быть и в случае, если мы вмешаемся в разборки между криминальными сообществами. Я пока еще не увидел убедительных доказательств того, что законопослушным гражданам грозит какая-либо реальная опасность.
– Но нельзя же игнорировать ситуацию, сэр. Нельзя закрывать глаза на происходящее.
– Много важных дел требуют нашего внимания и времени, инспектор. В нашем положении всегда приходится делать трудный выбор. И решать вопросы приоритетов.
Американец уставился на меня с нескрываемым гневом. Потом совладал с собой и придал лицу выражение, которое сделало бы честь самому убежденному стоику.
– Понимаю, сэр. Но…
– Да?
– Если подобное повторится… если обстановка ухудшится… вы пересмотрите свою позицию?
Я снова потер виски и осторожно сказал:
– Даю вам слово, что обязательно подумаю об этом.
Дикерсон кивнул, после чего встал, круто повернулся и вышел прочь – довольно неучтиво. Одному Богу ведомо, что он скажет нашим коллегам. Но сдается мне, скоро события опередят нас и буквально через несколько дней все беспокойства и благочестивые переживания Дикерсона станут бесполезными, как пламя свечи при наступлении ледника.
Во всем этом Мина просто великолепна. Но вместе с тем она, похоже, одержима совершенно безумной идеей. Мы с Рождества не заводили речи об этом, но вряд ли она полностью отказалась от своей теории. Вообще-то, такое ей несвойственно – подобные дикие, болезненные фантазии. Надеюсь, вскоре она выбросит их из головы. Душевное состояние жены очень меня беспокоит. Вызывает глубокую тревогу. Поскольку предположение, которое она делает, не может быть верным. Такое просто невозможно.