Джон Варли – Голубое шампанское (страница 42)

И они же, ничуть не стесняясь, могли опознавать друг друга во время встреч по серийным номерам, хотя и не могли сделать этого на улице. У убийцы же не имелось и этой возможности.

Но все же кто-то знал, как опознавать их, как выделить из толпы. Бах решила, что убийца, наверное, как-то пробралась на эти встречи и каким-то способом пометила их участниц. Одна могла вывести ее на другую, и так далее. Пока она не узнала всех и не оказалась готова нанести удар.

Ей постоянно вспоминался тот странный взгляд убийцы, и то, как она прищуривалась. Уже тот факт, что она не убила Анну-Луизу мгновенно, поняв, что обозналась, означал, что она ожидала увидеть нечто такое, что не увидела.

И теперь Бах догадывалась, что именно.

Первым делом она собиралась пойти в морг и осмотреть тела при свете с разными длинами волн и через разные светофильтры. Лейтенант почти не сомневалась, что увидит на их лицах некую отметину – знак, который убийца могла увидеть через специальные контактные линзы.

Это должно быть нечто такое, что видно лишь с помощью нужных приспособлений или при определенных обстоятельствах. И если такая отметина сохраняется достаточно долго, то она ее найдет.

Если это нечто вроде невидимых чернил, то возникает другой интересный вопрос. Как они наносились? Кисточкой или распылителем? Маловероятно. Но на руках убийцы такие чернила могли выглядеть и ощущаться как вода.

Причем убийца, пометив жертв, должен быть уверен, что отметина останется на месте достаточно долго. Цепочка убийств растянулась более чем на месяц. Поэтому и искать Бах должна несмываемые и невидимые чернила, впитывающиеся в поры кожи.

А раз они несмываемые…

Но сейчас нет смысла развивать эту мысль. Она или права, или нет. Заключая договор с убийцей, она понимала, что его, вероятно, придется соблюдать. А уж предъявить убийцу суду она точно не могла – после только что сказанного следователю.

Нет, если она вернется в Энитаун и отыщет там барби, чьи руки запятнаны виной, то ей придется сделать всю работу самой.

Беллман

Спотыкаясь, женщина брела по коридору. Она очень устала и бежать уже не могла. Высокого роста, босая, в изорванной одежде. И на позднем сроке беременности.

Сквозь пелену боли, застилавшую глаза, она увидела голубой свет. Шлюз. Больше идти было некуда. Распахнув дверь, вошла внутрь и закрыла ее за собой.

Перед ней была наружная дверь. Та, что вела в безвоздушное пространство. Женщина быстро повернула четыре рычага, которыми эта дверь надежно задраивалась. С потолка послышался тихий, ритмичный аварийный сигнал. Теперь наружная дверь останется закрытой благодаря давлению воздуха в шлюзе, а внутреннюю открыть невозможно, пока все рычаги внешней не вернутся на место.

Из коридора до женщины донесся шум, но она знала, что ей ничего не угрожает. При любой попытке прорваться к наружной двери, сработает сигнал тревоги и на место прибудут полицейские с представителями воздушных сил.

И лишь когда в ушах у нее начали лопаться барабанные перепонки, она осознала свою ошибку. Женщина закричала, но ее крик быстро стих вместе с воздухом, покинувшим ее легкие. Какое-то время она продолжала беззвучно биться о металлические стены, пока изо рта и носа у нее не потекла пузырящаяся кровь.

Когда ее взгляд начал стекленеть, наружная дверь поднялась вверх и перед ней возник лунный пейзаж. В свете солнечных лучей он выглядел белым и прекрасным, как иней, который вскоре покрыл все ее тело.

Лейтенант Анна-Луиза Бах уселась в гинекологическое кресло, откинулась на спинку и положила ноги на подколенники. Доктор Эриксон начал вставлять в нее какие-то инструменты. Она отвернулась к стеклянной стене слева и принялась изучать людей в приемной. Бах ничего не чувствовала, и это само по себе вызывало у нее тревогу, к тому же ей не нравилось, что вся эта аппаратура находится совсем рядом с ее ребенком.

Доктор включил сканер, и Бах повернула голову в другую сторону, к экрану. Даже спустя столько времени она все еще не могла привыкнуть к виду внутренних стенок своей матки, а также плаценты и плода. Казалось, там все пульсировало, набухало кровью. Она почувствовала, как отяжелело ее тело, словно руки и ноги стали настолько массивными, что она не могла их сдвинуть с места; и это ощущение было совсем не похоже на ставшую уже привычной тяжесть в груди и животе.

И ребенок. Просто не верилось, что это ее ребенок! Он совсем не был на нее похож. Самый обычный маленький розовый съежившийся комочек со сморщенным личиком. Один крошечный кулачок раскрылся и снова сжался. Ножка дернулась, и Бах ощутила это движение.

– Вы уже придумали ей имя? – поинтересовался доктор.

– Джоанна. – Бах была уверена, что на прошлой неделе он задавал тот же самый вопрос. Она решила, что врач просто пытался поддержать беседу. Наверняка он даже не помнил, как ее саму зовут.

– Мило, – сказал он, с рассеянным видом делая пометки у себя в планшете. – Так, думаю, я могу записать вас на понедельник через три недели. Это на два дня раньше оптимального срока. Но следующее свободное окошко у меня только через шесть дней после этого. Вам удобно? Нужно будет подъехать к трем часам.

Бах вздохнула.

– Я уже говорила вам в прошлый раз, что не приеду сюда рожать. Я сама могу о себе позаботиться.

– Послушайте, эм… – он заглянул в свой планшет, – Анна, вы знаете, что мы не одобряем таких решений. В последнее время это стало популярно, но…

– Для вас – мисс Бах, и в прошлый раз я уже слышала от вас то же самое. Я изучала статистику и знаю, что рожать ребенка самостоятельно не более опасно, чем в вашем чертовом аквариуме. Так вы дадите мне акушерку, будь она неладна, и выпустите меня отсюда? У меня заканчивается обеденный перерыв.

Он попытался что-то сказать, но Бах слегка выпучила глаза и раздула ноздри. Мало кто решался возражать ей, когда на лице у нее появлялось такое выражение. Особенно когда при ней было личное оружие.

Эриксон протянул руку ей за голову и стал водить пальцами у нее по затылку. Отыскав терминал, он открепил крошечную акушерку, которую Бах носила последние шесть месяцев. Акушерка была золотистого цвета и размером с горошину. Ее функция заключалась в регулировании нервной и гормональной деятельности. Пока Бах носила ее, она была избавлена от тошноты по утрам, приливов, а также вероятности выкидыша из-за перенапряжения, связанного с ее работой. Эриксон убрал акушерку в маленькую пластмассовую коробочку и достал еще одну, точно такую же на вид.

– Эта акушерка для родов, – сказал он и подключил ее. – Она инициирует схватки в нужный момент. В вашем случае – девятого числа следующего месяца. – Доктор улыбнулся и снова попытался заговорить с ней участливым тоном: – Ваша дочка будет Водолеем.

– Я не верю в астрологию.

– Ясно. В любом случае, носите акушерку постоянно. Когда придет время, она перенаправит нервные импульсы в обход болевого центра в вашем мозгу. Схватки будут идти в полную силу, но боли вы не почувствуете. Говорят, ощущения совершенно другие. Но я, по понятным причинам, не смогу этого ощутить.

– Да, полагаю, что не сможете. Вы хотите мне еще что-то сказать, или я могу идти?

– Я надеюсь, что вы передумаете, – проворчал доктор. – Вам стоило бы приехать в бассейн. Не могу понять, почему в наши дни так много женщин предпочитают рожать в одиночестве?

Бах обвела взглядом яркие лампы над головами многочисленных пациенток в приемной, посмотрела на дюжину женщин, сидевших в смотровых нишах, на поблескивающий металл и людей в белых халатах, которые спешили куда-то с хмурыми лицами. С каждым посещением этого места мысль о том, чтобы родить в своей собственной кровати на стопке одеял и при свете одной-единственной свечи казалась ей все более привлекательной.

– Понятия не имею, – ответила она.

На радиальной ветке Лейштрассе около карусели образовалась пробка. Бах пришлось стоять пятнадцать минут, зажатой в плотной массе тел, стараясь защитить свой живот, слыша крики и вопли, доносившиеся с места, где произошла авария, чувствуя, как пот струится по ее телу. Кто-то умудрился дважды наступить ей ботинком на ногу.

В участок она явилась с двадцатиминутным опозданием. Быстро прошла мимо столов в диспетчерском центре и захлопнула за собой дверь своего крошечного кабинета. Теперь к своему столу она пробиралась боком, но ее это не расстраивало. Главное, что у нее было свое личное пространство.

Едва она села за стол, как заметила написанную от руки заметку с распоряжением явиться в зал для инструктажа 330 в 14:00. То есть через пять минут.

От одного только взгляда на зал для инструктажа Бах стало не по себе. Она растерялась, и сразу вспомнилась приемная у врача. В зале находилось от двухсот до трехсот полицейских, сидевших на складных стульях. Все они были женщинами, к тому же явно беременными.

Заметив знакомое лицо, она неуклюже, бочком пробралась по ряду и уселась около сержанта Инги Крупп. Они коснулись друг друга ладонями.

– Как у тебя дела? – спросила Бах, указывая большим пальцем на живот Крупп. – Давно в положении?

– Сражаюсь с гравитацией, пытаюсь противостоять энтропии. Осталось еще две недели. А у тебя когда?

– Скорее всего, рожу через три недели. Девочка или мальчик?

– Девочка.

– И у меня тоже. – Бах поерзала на жестком стуле. В последнее время ей было не очень удобно сидеть. Стоять, впрочем, тоже. – А в чем вообще дело? Что-то по медицинской части?