Джон Тревин – Наставник. Учитель Цесаревича Алексея Романова. Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса (страница 53)

К концу февраля ситуация в Санкт-Петербурге вышла из-под контроля. Все больше людей высказывались против участия России в войне. Массовое недовольство тем, что вся власть сосредоточена в руках Царя, накапливалось десятилетиями и наконец прорвалось наружу. Простой народ, живущий в трудных условиях, был готов объединиться, избрав лозунгом выражение, возникшее на основе высказываний Карла Маркса «Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей»[374].

Слухи о грядущем дефиците хлеба посеяли на городских улицах панику. В первые сутки забастовку объявили рабочие ткацких фабрик, вскоре их примеру последовали десятки тысяч других рабочих, после чего толпа хлынула на улицы. Полиция, следуя приказам Думы, не предпринимала никаких действий. Отряды солдат, призванные подавить беспорядки, попросту присоединялись к бастующим. Гиббс, поглощенный дворцовой жизнью, требовавшей строгого соблюдения правил этикета, не сразу смог оценить всю серьезность положения. Возможно, в этом и не было ничего странного: Император также не желал замечать очевидное. В январе посол Великобритании в России сэр Джордж Бьюкенен прямо предупредил Николая II: «Сэр, если бы я видел, что мой друг темной ночью идет по лесной тропинке прямо к пропасти, разве я не должен был бы предупредить его об опасности?» Эти слова взволновали Николая Александровича, но он не смог действовать достаточно решительно[375].

К 28 февраля город был фактически парализован. Министры в отчаянии телеграфировали Императору, который к тому времени уже вернулся на фронт. Телеграмма, отправленная членами Государственного Совета, гласила:

«…Правительство, никогда не пользовавшееся доверием российского народа, полностью дискредитировано и не в состоянии справиться с этой чрезвычайной ситуацией… Дальнейшие колебания и промедление грозят стране непредвиденными последствиями».

2 марта 1917 года Николай II подписал отречение от престола. Изначально Император отрекся в пользу сына, Цесаревича Алексея, затем в пользу брата, Великого Князя Михаила. Но не прошло и двадцати четырех часов, как Великий князь Михаил также подписал отречение. Так закончилось трехсотлетнее правление Дома Романовых.

Первоочередной обязанностью Гиббса в то время было развлекать Алексея. Уже от своего имени он продолжал делать записи в дневнике, который начал вести от лица Цесаревича. Теперь перед каждой записью Гиббс проставлял двойную дату. До революции Россия жила по юлианскому календарю, затем перешла на григорианский календарь, в результате чего произошел сдвиг на тринадцать дней вперед:

«Четверг 2/15 марта: Больной чувствует себя лучше и уже может играть. Строили модели домов и читали вслух. День прошел почти как обычно. Все с беспокойством ожидают новостей. Поезда в Петроград не ходят с самого утра. Спал в моих собственных комнатах».

На следующий день вечером дядя Николая II, Великий Князь Павел, приехал в Царское Село сообщить Александре Федоровне об отречении Императора. Александра Федоровна не верила слухам о революции: «Крестьяне любят нас», — с уверенностью говорила она Лили Ден. Императрица приняла решение пока ничего не говорить детям, и их жизнь текла так же спокойно, как и раньше.

«Суббота 4/17 марта: Ему [Цесаревичу] лучше, но он не в очень хорошем настроении. Ничего не знает о том, что происходит, но все равно чувствует неладное. Метали свинцовые шарики и строили модели домов. День прошел в многочисленных визитах Императрицы и семьи».

В воскресенье Императрица приказала отслужить молебен. Во дворец доставили чудотворную икону[376], находившуюся в одной из церквей Царского Села, и принесли ее в комнаты больных детей. Крестный ход, в котором приняла участие Александра Федоровна, прошел и через нежилые комнаты дворца. Гиббс ничего не писал о крестном ходе, он лишь вскользь упомянул о том, что во дворце отключили воду:

«5/18 марта: Пациент чувствует себя не очень хорошо. Находится в классной комнате, так как нет воды, и невозможно обогреть игровую комнату».

В следующую пятницу Александра Федоровна убедила Гиббса взять выходной. Он поехал в Санкт-Петербург, зашел к себе на квартиру, затем отправился в Школу новых языков. В его отсутствие Императрице объявили о том, что с этого момента она находится под домашним арестом. Тем немногочисленным слугам, которые пожелали остаться во дворце, сказали, что они также арестованы.

По возвращении в Царское Село Гиббс очень встревожился, когда ему не разрешили войти во дворец. Он немедленно обратился за помощью к сэру Джорджу Бьюкенену и стал ждать ответа. Гиббс оказался единственным человеком, кто мог обеспечить Царской Семье связь с внешним миром. Он по-прежнему жил в своих комнатах в Екатерининском дворце. Однако все ухудшавшаяся обстановка в царском дворце затронула и Гиббса, когда кто-то из слуг стал забирать себе предназначавшуюся для него еду с императорской кухни. Гиббс был глубоко потрясен, узнав, что слуга Алексея, матрос Деревенько, поменялся с Цесаревичем ролями: теперь Алексею приходилось выполнять приказы матроса. Другая фрейлина Императрицы — Анна Вырубова, также находившаяся под арестом, говорила, что Алексей выполнял грубые приказы матроса с «оцепенелым недоумением»[377].

На тот момент во дворце отключили не только воду, но и электричество. «Обитатели дворца были полностью отрезаны от внешнего мира — жизнь остановилась», — писал Гиббс. Спустя довольно продолжительное время Гиббс получил обратно свое письмо, в котором просил разрешить ему доступ в царский дворец, и извещение о том, что его прошение отклонено. Впоследствии Гиббс с мрачным удовлетворением вспоминал, что на обороте документа стояли подписи по меньшей мере пяти министров Временного правительства.

Несколько месяцев спустя Николай Александрович рассказал Гиббсу, что министр-председатель Временного правительства Александр Федорович Керенский очень нервничал, когда, набравшись храбрости, наконец приехал на встречу с Царской Семьей. Керенский вертел в руках нож для бумаги, сгибая и разгибая лезвие, и Император, из опасения, что оно сломается, отложил нож в сторону.

Когда в России произошла революция, Гиббс обнаружил, что его республиканские убеждения, которыми он, впрочем, отчасти поступался, идут вразрез с небезопасным для него его нынешним положением. Гиббса обуревали противоречивые чувства, находившие выражение в его письмах к дяде Уиллу, в то время редактору газеты «Шэффилд Дейли Кроникл». Гиббс писал: «Мир перевернулся. И хотя произошедшие изменения по большей части можно считать положительными, я все же нахожусь по другую сторону баррикад».

Все еще не осознавая серьезность положения в стране, Гиббс стал обдумывать новое рискованное предприятие. Вопреки совету Дяди Миши он предложил дяде Уиллу продавать в России усовершенствованные кухонные плиты — не коптящие плиты Барнсли. Собирался ли Гиббс совмещать торговлю кухонными плитами с обучением Царских детей? Как бы там ни было, в письме Гиббс просил дядю безотлагательно выполнить следующую просьбу: «Не могли бы Вы как можно скорее выслать мне реквизиты „Барнсли Компани Лимитед“?»

В марте того же года Гиббс получил письмо от тети Хэтти, где она сообщала о смерти отца, которого он не видел три года. Трудно сказать, насколько Гиббса опечалило это известие, поскольку в ответном письме он мало говорил о своем горе. Однако он написал тете Хэтти, что на следующий день вышлет ей список вещей отца, которые хотел бы оставить себе. Гиббс был уверен, что скоро вернется в Англию навсегда: «…очень велика вероятность того, что уеду из России и вернусь в Англию вместе с учеником», — писал он. Оправдывая ту поспешность, с которой он изложил свою просьбу, Гиббс писал: «Расстояние и то продолжительное время, которое требуется на доставку письма, — все это очень затрудняет общение, поэтому я вынужден отослать Вам список немедленно. Если бы не эти обстоятельства, я бы никогда не поступил так без Вашего согласия».

В течение нескольких недель Царская Семья в самом деле могла бы отбыть в Англию. 22 марта они получили телеграмму от короля Георга V, предлагавшего им приехать в Англию. Царской Семье предстояло отправиться на север России, где ее бы ожидал британский крейсер. Никто не отдавал себе отчета, что опасность очень велика и действовать следует незамедлительно: так, Александра Федоровна не хотела перевозить детей до их выздоровления. Когда наступило лето, правительство Великобритании аннулировало приглашение. В России в то время считали, что король отозвал приглашение, последовав совету премьер-министра Ллойда Джорджа. Позже стало известно, что это было единоличное решение короля. По-видимому, он опасался, что присутствие русской Императорской семьи в Англии бросит тень на правящий королевский дом и вызовет недовольство членов парламента от лейбористской партии. Причиной для отказа могли также послужить слухи о том, что члены Царской Семьи симпатизируют Германии.

В августе 1917 года Гиббс наконец получил разрешение последовать за Царской Семьей в ссылку в Тобольск. Он хотел отправиться незамедлительно, но его задержала забастовка на железной дороге. Гиббс уехал при первой представившейся возможности, взяв с собой огромное количество книг. Позднее он писал, что ожидал заключения и собирался коротать время в тюрьме за чтением «Краткой истории английского народа» Джона Ричарда Грина. Однако впоследствии не он, а Император читал ее в Тобольске. «Я очень хотел попросить Николая Александровича написать на титульном листе несколько слов об этой книге, но мне было неловко обращаться к нему с подобной просьбой», — писал Гиббс.