Джон Тревин – Наставник. Учитель Цесаревича Алексея Романова. Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса (страница 52)
Другому другу, Дмитрию Корнхардту, Гиббс говорил, что видел Распутина только один раз. Дмитрий хотел, чтобы Гиббс рассказал о Распутине подробнее, и в особенности, действительно ли он так неопрятен, как рассказывают. Гиббс отвечал уклончиво: «От Распутина не пахло так, будто он давно не мылся».
Историк Георгий Катков вспоминал о разговоре с Гиббсом, в котором англичанин упомянул, что однажды видел, как Царь, не читая, выбрасывал письма от недоброжелателей Распутина прямо в корзину. Произошло это в Могилеве, когда Гиббс привез Цесаревича в Ставку. Гиббс вспоминал, что письмо вызвало раздражение Императора. Николай II заметил: «Еще один донос на Григория. Я получаю их почти каждый день и выбрасываю, не читая».
Когда в 1914 году началась Первая мировая война, Гиббс находился в Англии, проводя время с отцом в Нормантоне. Джон Гиббс смирился с тем, что его сын не стал священником. Когда Гиббса пригласили ко двору, отец с восторгом писал ему: «Если бы только твоя дорогая матушка дожила до этого дня». Мэри Гиббс умерла в 1906 году. И это была последняя встреча отца с сыном — Джон Гиббс умер в апреле 1917 года.
Затем Гиббс получил телеграмму, в которой его просили вернуться в Россию. Приехав во дворец, он обнаружил, что жизнь сильно изменилась.
«С одной стороны, она [наша жизнь] стала более насыщенной, поскольку все были чрезвычайно заняты. Круг обязанностей Императора значительно расширился, казалось, у него нет ни одной свободной минуты. Даже то время, которое он посвящал занятиям спортом в саду, зачастую урезалось — вещь совершенно небывалая. Императрица также все дни напролет занималась делами, работая в Красном Кресте или разбирая корреспонденцию».
Дошло до того, что Александра Федоровна стала принимать веронал, чтобы снять нервное напряжение. «Веронал помогает мне сохранять бодрость духа. Я в буквальном смысле пропитана им», — говорила Императрица Лили Ден.
Цесаревич, вдохновленный известием о начале войны, потребовал, чтобы ему разрешили носить другую одежду. «Алексей Николаевич отказался носить матросский костюмчик, в котором Его Высочество до сего момента можно было видеть постоянно. Теперь он носил солдатскую форму, которую дополняло миниатюрное ружье, точная копия настоящего», — сообщал Гиббс.
Гиббса высоко ценили при дворе и вскоре ему предложили поселиться в Царском Селе. Он продолжал содержать комнаты в Санкт-Петербурге, однако ему пришлось оставить большую часть других своих занятий. На протяжении шести лет помимо того, что он давал уроки царским детям, Гиббс занимался и другой преподавательской деятельностью. К тому времени он заведовал несколькими Высшими языковыми курсами в Английской школе новых языков Притчарда. «Чтобы я не так остро ощущал потерю остальных мест, Императрица любезно обеспечила меня уютными апартаментами в великолепном Екатерининском дворце», — писал Гиббс.
Живя в Царском Селе, Гиббс мог совершать с Цесаревичем прогулки по дворцу. Однажды они увидели, как двое слуг разбивают предметы из императорского фаянсового сервиза. В отношении императорской посуды действовало строгое правило: если на ней обнаруживали какие-либо изъяны, ее уничтожали. Никто другой не имел права ею пользоваться.
Вероятно, именно в то время Гиббс, коротая вечера, начал вести дневник сновидений. За два месяца он исписал двадцать семь страниц, разделив каждую на три колонки под заголовками «Дата», «Сны», «Примечания». Каждый заголовок был дважды подчеркнут красными чернилами. Колонку «Примечания» Гиббс оставлял пустой, а затем, начиная с третьей страницы дневника, она исчезла окончательно.
Можно рассказать о двух наиболее странных снах Гиббса. Один раз ему снилось, что он сидит верхом на лошади, подстегивает ее, чтобы перепрыгнуть через препятствие, а лошадь превращается в исхудавшего медведя. В другом сне Гиббс давал уроки какому-то мальчику. Англичанин написал в своем дневнике: «Я заметил длинную брошь в виде ряда бриллиантов, приколотую к его воротнику, на зубах у него также виднелись бриллианты».
Чувство социальной незащищенности также давало о себе знать. Однажды Гиббсу приснилось, что Жильяр пришел на прием к Николаю II, забыв надеть орден. Орден лежал на столе, стоявшем за спиной Императора, и Жильяр допустил непростительную бестактность, попытавшись самовольно взять его. Николай Александрович был страшно разгневан, а Жильяр сидел, удобно устроившись на стуле, и смеялся. Гиббс, смотревший на это со стороны, размышлял над неловкостью ситуации: «Мне казалось, что смеяться здесь совершенно не над чем, и я сохранял серьезность. Я испытывал неловкость, не зная, что мне делать».
В июле 1916 года Гиббс начал вести тетрадь для заметок, на страницах которой делился своими впечатлениями о красотах Царскосельского парка. Он утверждал, что ему хотелось бы, чтобы Царское Село находилось подальше от Санкт-Петербурга, но вместе с тем признавался: «Я часто туда езжу [в Санкт-Петербург]».
В частности, Гиббс совершил две поездки в Санкт-Петербург, чтобы встретиться с предсказателем Дядей Мишей, проживавшем на улице Конная. Дядя Миша, возможно, и обладал даром предвидения, однако он забывал о недавних событиях с поразительной быстротой. Когда англичанин снова пришел к Дяде Мише, было очевидно, что предсказатель совершенно его не помнит, несмотря на то, что со дня их первой встречи прошло не более трех недель.
Гиббс не придал этому значения. Он в точности передал слова провидца: «Вы можете быть ученым, священником, врачом, педагогом, художником, музыкантом или юристом. Никогда не занимайтесь коммерцией, здесь вас ждет неудача». Дядя Миша не сказал, насколько велика вероятность того, что в будущем Гиббс создаст семью. Записывая следующие слова прорицателя, Гиббс, вероятно, вспоминал о мисс Кейд: «Вы принадлежите к тому роду людей, которые, как правило, никогда не женятся. Но, если вы все же решитесь на этот шаг, пусть это будет интеллектуальный союз. Не стоит заключать союз ради обретения богатства или знатности…» И в заключение Дядя Миша предсказал, что Гиббс отправится в путешествие: «Это будет во второй половине июля или в самом начале августа». Описывая эту встречу, Гиббс добавил постскриптум: «N. B.: вначале он сказал мне, что это произойдет в июле».
И действительно, 4 августа Гиббсу позвонил Жильяр, чтобы посвятить его в детали предстоящей поездки. Гиббс должен был сопровождать Цесаревича в Могилев, где находился штаб Верховного главнокомандующего. Император очень тревожился из-за того, что Цесаревич находился вместе с ним в Ставке. То обстоятельство, что Алексей продолжал занятия, лишь увеличивало его беспокойство.
Гиббс остановился в гостинице «Франция» и каждое утро поднимался на холм, где стоял дом губернатора, в котором жили Император и Цесаревич. «Учителей было очень мало — всего два или три человека, — писал Гиббс. — Но уроки проходили занимательно, в очень дружественной атмосфере и, как говорит Цесаревич, значительно приятнее, чем в Царском Селе».
Император настаивал на том, чтобы Алексей и Гиббс находились в его кабинете, когда он работал. «Однажды он услыхал, как Цесаревич говорит мне, что хочет снять с электрического канделябра плафон из граненого стекла, — вспоминал Гиббс. — Император прикрикнул на сына: „Алексей, это не наше!“. Когда Цесаревич ложился в постель, Николай Александрович приходил и молился вместе с сыном. „Пока мы ждали Его Величество, мы разговаривали или что-нибудь читали, а иногда играли с кошкой“».
Год спустя у Гиббса появилась любопытная задумка: он решил вести дневник от лица Алексея. Следует отметить, что намерения у Гиббса были отнюдь не благородные: им владело нездоровое желание стать частью Алексея или даже
Записи из дневника, который Гиббс вел от имени Алексея:
«Суббота, 8 октября 1916: Уроки, как обычно. Поездка на моторе к поезду в 11 часов, а затем после ланча поездка на моторе в лес по Оршанскому шоссе, где играли в „Разбойников“. По возвращению Царская Семья пошла к Великому Князю Павлу на чай. После обеда был один урок, а затем поехал к поезду. Лег рано.
Четверг, 13 октября 1916: Вернулся домой, чувствуя себя не очень хорошо, по настоянию доктора лег в постель в 6.30 вечера. Из-за расстройства желудка чувствовал себя очень плохо. Ч. С. Г. читал, но мне было трудно сосредоточиться…»
К декабрю состояние Алексея ухудшилось настолько, что было принято решение о его возвращении в Царское Село. Гиббс все еще не знал, что Цесаревич болен гемофилией. Вероятно, ему сказали об этом позже, когда он последовал за Царской Семьей в ссылку. До того Гиббс, по-видимому, не задумывался о причине нездоровья Цесаревича. Кроме того, в то время он, вероятно, никогда не видел Алексея по-настоящему больным. Но что более удивительно, Гиббс, будучи очень опытным и наблюдательным человеком, не придавал большого значения тому, что Алексей пропускал уроки.
В феврале четверо из пяти царских детей заболели корью. Императрица предоставила Гиббсу апартаменты в Александровском дворце, чтобы его можно было вызвать в любой момент. Александра Федоровна заметила, что, если за ним пошлют поздно вечером, Сиг (так называли Гиббса в Царской Семье) сможет прийти в халате.