Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 64)
Полный, восстановленный первичный шар «сразу же погрузится в то Ничто, которое для всех конечных восприятий должно быть Единством». Совершенная реализация единства является целью всех различий и отношений – кульминацией бытия, неотличимой от пустоты.
Метафизический занавес опустился.
Бис!
Но оставался еще один акт. По напомнил своим слушателям о «великом законе периодичности» и позволил себе еще одну надежду: «Процессы, которые мы здесь осмелились созерцать, будут возобновляться вечно, и вечно, и вечно, и новая Вселенная будет расширяться, а затем угасать в небытие при каждом ударе Божественного сердца». Он представлял, как Вселенная расширяется и сжимается снова и снова – сердцебиение творения, повторяющееся тысячелетиями.
Если материя и дух разделились лишь для того, чтобы выявить свою идентичность, если каждый материальный элемент Вселенной оказался бы лишь фрагментом духовного целого, движимого стремлением вернуться к своему первоначальному единству, – можно было бы различать такие понятия, как «материя» и «дух», «творение» и «Творец»? Разве не должно быть в каждой точке совершенной взаимной адаптации между причиной и ее следствием, пульсирующим в космосе?
Скрытая внутренняя камера работы теперь открывается взору: «Чем же является Божественное Сердце? Нашим собственным».
Он пригласил свою аудиторию в будущее, где «чувство индивидуальности постепенно сольется с общим сознанием».
Мы все знали эту истину в детстве, воспоминания шептали, что наши собственные души бесконечны, вечны, что для каждого человека не существует ничего «больше, чем его собственная душа».
Безграничность каждой души утверждает не иерархию, а абсолютное равенство душ и сущностей: абсолютная невозможность для какой-либо души чувствовать себя ниже другой, интенсивная, всепоглощающая неудовлетворенность и бунт при этой мысли – все это, вместе с вездесущими стремлениями к совершенству, есть лишь духовная, совпадающая с материальной, тяга к изначальному Единству». Эта уверенность и стремление являются доказательством того, «что ни одна душа не уступает другой», что «каждая из них отчасти является своим собственным Богом – собственным Творцом», что каждое существо является индивидуализацией божественного духа, а «воссоединение этой рассеянной Материи и Духа будет лишь воссозданием чисто духовного и индивидуального Бога».
Рассеивая Бога в «Материи и Духе Вселенной», восстанавливая фрагменты до единства, а затем снова взрывая их на частицы, По наделял каждый элемент материи той же священной аурой и жизненной силой, что и живые существа и сам Бог. Для По эта метафизическая истина, тождество Бога, индивидуальных душ и природы, являлась также повествовательной необходимостью – причиной замысла.
Болезненная неполнота, которую мы испытываем как земляне, – это иллюзия, наши предчувствия бессмертия полностью оправданы. Общее количество удовольствия, которым наслаждаются все рассеянные существа, равно удовольствию, получаемому от возрожденной божественной частицы. Наше осознание как своей индивидуальности, так и «тождества с Богом» растет по мере того, как «яркие звезды смешиваются», сливая отдельные личности в «общее сознание».
Стремления и страдания каждой отдельной жизни оказываются лишь сном внутри сна, сказкой внутри сказки, в которой «начало вечно за началом». Возможно, существует даже «безграничная череда» других вселенных, «более или менее похожих на нашу», растущих и уменьшающихся, но за пределами нашей способности наблюдать их, каждая из которых существует «отдельно и независимо, в лоне своего собственного и особого Бога». Заключительные слова По повторяют спиралевидные орбиты и ступенчатую архитектуру его проекта. «Между тем держите в уме, что все есть Жизнь – Жизнь – Жизнь в Жизни – меньшая в большей, и все в Духе Господнем».
Эти же слова появились в «Острове феи», фантасмагорической грезе, которую он предложил в 1841 году в качестве ответа на вопрос своего «Сонета к науке» – как поэт должен любить науку.
Секрет лабиринта Эврики[75] заключается в том, что сердце – это целое: идентичность разделяется между ядром и оболочкой, внутренним и внешним – между душой и телом, духом и материей, чувством и разумом, красотой и истиной, собой и другим, созерцающим и созерцаемым, поэзией и наукой. Они образуют бесконечно резонирующую структуру, состоящую из странных фрактальных симметрий, повторяющихся в каждом масштабе композиции.
Рецензентов поразило выступление По, его «увлекательный и энергичный стиль изложения». Некоторые свидетели говорили, что лекция держала аудиторию подобно сеансу гипноза: на протяжении «рапсодии самого интенсивного блеска» оратор «казался вдохновенным, и вдохновение почти болезненно воздействовало на скудную аудиторию».
Причины тьмы ночной
Для произведения, настаивающего на симметрии и единстве эффекта, «Эврика» поразительно многословна и однобока. Ее тон меняется от тихого благоговения перед величием Вселенной до широкого юмора и болезненных каламбуров, от придирчивого технического анализа до полемики с намеками на насмешку и намеренную мистификацию, от парящего экстаза до трогательной искренности. Лекция По, как и книга «Эврика», состоящая из ста страниц, вышла беспорядочной: серьезной, славной, но беспорядочной. Невозможно определить, насколько его дезориентирующий, сводящий с ума эффект был преднамеренным – возможно, как иллюстрация сложности, нестабильности и, в конечном счете, невыразимой тайны Вселенной – или просто результатом невыполнимой задачи, которую поставил перед собой По.
По хотел сделать масштаб и сложность Вселенной доступными для понимания. Чтобы передать расстояние между нашим солнцем и близлежащей альфой Лиры, «нам нужен язык архангела». Не имея такого органа, он предложил аналогии для создания «цепи градуированных впечатлений, с помощью которых только интеллект человека может рассчитывать охватить грандиозность величественной совокупности». Пушечному ядру, летящему с нормальной скоростью, понадобилось бы шесть столетий, чтобы достичь Нептуна, недавно открытой планеты, которую По считал внешним пределом нашей Солнечной системы. Некоторый свет, доходящий до нас из туманностей, достигает возраста в три миллиона лет, а «магическая трубка» лорда Росса «шепчет нам на ухо секреты миллиона минувших веков». Такие примеры подтверждают, что «Пространство и длительность едины».
По представил свою лекцию как рискованное, технологически подкрепленное представление, сродни тем, что проводятся с помощью волшебных фонарей или диорам, машины для создания стихов и практической иллюстрации «Калейдоскопической эволюции». Длинные тире и курсив, которыми По украсил свой текст, выполняли роль болтов, стержней, регулировочных винтов его риторического аппарата: они перенаправляли внимание читателей и фокусировали его на понятиях, которыми По стремился произвести впечатление.
Подобно волшебному фонарщику, По вращал восприятие читателя, смешивая образы и аргументы в неделимый, «индивидуальный» эффект – видение Вселенной в целом. Он хотел, чтобы читатель летал с молниеносной мыслью криптографа, с крыльями ангела – или присоединился к атомисту Демокриту, который погиб, прыгнув в вулкан на Этне, в расплавленной зоне между материей и мыслью.
Однако при всем своем головокружительном движении и игре масштабов, «Эврика» взяла за основу факты и аргументы современной науки – Ньютона, Бэкона, Гумбольдта, астрономов Энке и Лапласа. Его взгляд на материю как на взаимодействие притяжения и отталкивания опирался как на Канта, так и на химика Босковича. Его долгие рассуждения о Нептуне – который он считал первой планетой, сконденсировавшейся из туманности нашей Солнечной системы – включили в себя недавние дебаты об открытии планеты и ее орбите, в которые Пирс, наряду с Гершелем и Араго, был вовлечен.
По также ответил на вызовы небулярной гипотезы, которую всего за несколько дней до его лекции отстаивал шотландский астроном Джон Прингл Никол, в своих выступлениях перед Ассоциацией библиотек Нью-Йорка. Они были немедленно напечатаны в газете Грили
Это суждение относилось к весьма общей теории или к произведению искусства. К «Эврике» прилагалось краткое предисловие, в котором книга тесно увязывалась с его собственными критическими теориями и с «научной романтикой» «Следов». Он предлагал «Эврику» как «произведение искусства»: «…или, если я не слишком возвышенно утверждаю, как поэму». По делал ставку на признание произведения «красотой, которой изобилует его истина».